Рэй брэдбери рассказы для детей

День был свежий свежестью травы, что тянулась вверх, облаков, что плыли в небесах, бабочек, что опускались на траву. день

День был свежий — свежестью травы, что тянулась вверх, облаков, что плыли в небесах, бабочек, что опускались на траву. День был соткан из тишины, но она вовсе не была немой, ее создавали пчелы и цветы, суша и океан, все, что двигалось, порхало, трепетало, вздымалось и падало, подчиняясь своему течению времени, своему неповторимому ритму. Край был недвижим, и все двигалось. Море было неспокойно, и море молчало. Парадокс, сплошной парадокс, безмолвие срасталось с безмолвием, звук со звуком. Цветы качались, и пчелы маленькими каскадами золотого дождя падали на клевер. Волны холмов и волны океана, два рода движения, были разделены железной дорогой, пустынной, сложенной из ржавчины и стальной сердцевины, дорогой, по которой, сразу видно, много лет не ходили поезда. На тридцать миль к северу она тянулась, петляя, потом терялась в мглистых далях; на тридцать миль к югу пронизывала острова летучих теней, которые на глазах смещались и меняли свои очертания на склонах далеких гор.

Неожиданно рельсы задрожали.

Сидя на путях, одинокий дрозд ощутил, как рождается мерное слабое биение, словно где-то, за много миль, забилось чье-то сердце.

Черный дрозд взмыл над морем.

Рельсы продолжали тихо дрожать, и наконец из-за поворота показалась, вдоль по берегу пошла небольшая дрезина, в великом безмолвии зафыркал и зарокотал двухцилиндровый мотор.

На этой маленькой четырехколесной дрезине, на обращенной в две стороны двойной скамейке, защищенные от солнца небольшим тентом, сидели мужчина, его жена и семилетний сынишка. Дрезина проходила один пустынный участок за другим, ветер бил в глаза и развевал волосы, но все трое не оборачивались и смотрели только вперед. Иногда, на выходе из поворота, глядели нетерпеливо, иногда печально, и все время настороженно — что дальше?

На ровной прямой мотор вдруг закашлялся и смолк. В сокрушительной теперь тишине казалось — это покой, излучаемый морем, землей и небом, затормозил и пресек вращение колес.

— Бензин кончился.

Мужчина, вздохнув, достал из узкого багажника запасную канистру и начал переливать горючее в бак.

Его жена и сын тихо глядели на море, слушали приглушенный гром, шепот, слушали, как раздвигается могучий занавес из песка, гальки, зеленых водорослей, пены.

— Море красивое, правда? — сказала женщина.

— Мне нравится, — сказал мальчик.

— Может быть, заодно сделаем привал и поедим?

Мужчина навел бинокль на зеленый полуостров вдали.

— Давайте. Рельсы сильно изъело ржавчиной. Впереди путь разрушен. Придется ждать, пока я исправлю.

— Сколько лопнуло рельсов, столько привалов! — сказал мальчик.

Женщина попыталась улыбнуться, потом перевела свои серьезные, пытливые глаза на мужчину.

— Сколько мы проехали сегодня?

— Неполных девяносто миль. — Мужчина все еще напряженно глядел в бинокль. — Больше, по-моему, и не стоит проходить в день. Когда гонишь, не успеваешь ничего увидеть. Послезавтра будем в Монтерее, на следующий день, если хочешь, в Пало Альто.

Женщина развязала ярко-желтые ленты широкополой соломенной шляпы, сняла ее с золотистых волос и, покрытая легкой испариной, отошла от машины. Они столько ехали без остановки на трясучей дрезине, что все тело пропиталось ее ровным ходом. Теперь, когда машина остановилась, было какое-то странное чувство, словно с них сейчас снимут оковы.

— Давайте есть!

Мальчик бегом отнес корзинку с припасами на берег. Мать и сын уже сидели перед расстеленной скатертью, когда мужчина спустился к ним; на нем был строгий костюм с жилетом, галстук и шляпа, как будто он ожидал кого-то встретить в пути. Раздавая сэндвичи и извлекая маринованные овощи из прохладных зеленых баночек, он понемногу отпускал галстук и расстегивал жилет, все время озираясь, словно готовый в любую секунду опять застегнуться на все пуговицы.

— Мы одни, папа? — спросил мальчик, не переставая жевать.

— Да.

— И больше никого, нигде?

— Больше никого.

— А прежде на свете были люди?

— Зачем ты все время спрашиваешь? Это было не так уж давно. Всего несколько месяцев. Ты и сам помнишь.

— Плохо помню. А когда нарочно стараюсь припомнить, и вовсе забываю. — Мальчик просеял между пальцами горсть песка. — Людей было столько, сколько песка тут на пляже? А что с ними случилось?

— Не знаю, — ответил мужчина, и это была правда.

В одно прекрасное утро они проснулись и мир был пуст. Висела бельевая веревка соседей, и ветер трепал ослепительно белые рубашки, как всегда поутру блестели машины перед коттеджами, но не слышно ничьего «до свидания», не гудели уличным движением мощные артерии города, телефоны не вздрагивали от собственного звонка, не кричали дети в чаще подсолнечника.

Лишь накануне вечером он сидел с женой на террасе, когда принесли вечернюю газету, и даже не развертывая ее, не глядя на заголовки, сказал:

— Интересно, когда мы ему осточертеем и он всех нас выметет вон?

— Да, до чего дошло, — подхватила она. — И не остановишь. Как же мы глупы, правда?

— А замечательно было бы… — Он раскурил свою трубку. — Проснуться завтра, и во всем мире ни души, начинай все сначала!

Он сидел и курил, в руке сложенная газета, голова откинута на спинку кресла.

— Если бы можно было сейчас нажать такую кнопку, ты бы нажал?

— Наверно, да, — ответил он. — Без насилия. Просто все исчезнет с лица земли. Оставить землю и море, и все что растет — цветы, траву, плодовые деревья. И животные тоже пусть остаются. Все оставить, кроме человека, который охотится, когда не голоден, ест, когда сыт, жесток, хотя его никто не задевает.

— Но мы-то должны остаться. — Она тихо улыбнулась.

— Хорошо было бы. — Он задумался. — Впереди — сколько угодно времени. Самые длинные каникулы в истории. И мы с корзиной припасов, и самый долгий пикник. Только ты, я и Джим. Никаких сезонных билетов.

Не нужно тянуться за Джонсами. Даже автомашины не надо. Придумать какой-нибудь другой способ путешествовать, старинный способ. Взять корзину с сэндвичами, три бутылки шипучки, дальше, как понадобится, пополнять запасы в безлюдных магазинах в безлюдных городах, и впереди нескончаемое лето…

Долго они сидели молча на террасе, их разделяла свернутая газета.

Наконец она сказала:

— А нам не будет одиноко?

Вот каким было утро нового мира. Они проснулись и услышали мягкие звуки земли, которая теперь была просто-напросто лугом, города тонули в море травы-муравы, ноготков, маргариток, вьюнков. Сперва они приняли это удивительно спокойно, должно быть потому, что уже столько лет не любили город и позади было столько мнимых друзей, и была замкнутая жизнь в уединении, в механизированном улье.

Муж встал с кровати, выглянул в окно и спокойно, словно речь шла о погоде, заметил:

— Все исчезли.

Он понял это по звукам, которых город больше не издавал.

Они завтракали не торопясь, потому что мальчик еще спал, потом муж выпрямился и сказал:

— Теперь мне надо придумать, что делать.

— Что делать? Как… разве ты не пойдешь на работу?

— Ты все еще не веришь, да? — Он засмеялся. — Не веришь, что я не буду каждый день выскакивать из дому в десять минут девятого, что Джиму больше никогда не надо ходить в школу. Всё, занятия кончились, для всех нас кончились! Больше никаких карандашей, никаких книг и кислых взглядов босса! Нас отпустили, милая, и мы никогда не вернемся к этой дурацкой, проклятой, нудной рутине. Пошли!

И он повел ее по пустым и безмолвным улицам города.

— Они не умерли, — сказал он. — Просто… ушли.

— А другие города?

Он зашел в телефонную будку, набрал номер Чикаго, потом Нью-Йорка, потом Сан- Франциско. Молчание. Молчание. Молчание.

Все, — сказал он, вешая трубку.

— Я чувствую себя виноватой, — сказала она. — Их нет, а мы остались. И… я радуюсь. Почему? Ведь я должна горевать.

— Должна? Никакой трагедии нет. Их не пытали, не жгли, не мучали. Они исчезли и не почувствовали этого, не узнали. И теперь мы ни перед кем не обязаны. У нас одна обязанность — быть счастливыми. Тридцать лет счастья впереди, разве плохо?

— Но… но тогда нам нужно заводить еще детей?

— Чтобы снова населить мир? — Он медленно, спокойно покачал головой. — Нет. Пусть Джим будет последним. Когда он состарится и умрет, пусть мир принадлежит лошадям и коровам, бурундукам и паукам Они без нас не пропадут. А потом когда- нибудь другой род, умеющий сочетать естественное счастье с естественным любопытством, построит города, совсем не такие, как наши, и будет жить дальше. А сейчас уложим корзину, разбудим Джима и начнем наши тридцатилетние каникулы. Ну, кто первым добежит до дома?

Он взял с маленькой дрезины кувалду, и пока он полчаса один исправлял ржавые рельсы, женщина и мальчик побежали вдоль берега. Они вернулись с горстью влажных ракушек и чудесными розовыми камешками, сели, и мать стала учить сына, и он писал карандашом в блокноте домашнее задание, а в полдень к ним спустился с насыпи отец, без пиджака, без галстука, и они пили апельсиновую шипучку, глядя, как в бутылках, теснясь, рвутся вверх пузырьки. Стояла тишина. Они слушали, как солнце настраивает старые железные рельсы. Соленый ветер разносил запах горячего дегтя от шпал, и мужчина легонько постукивал пальцем по своему карманному атласу.

— Через месяц, в мае, доберемся до Сакраменто, оттуда двинемся в Сиэтл. Пробудем там до первого июля, июль хороший месяц в Вашингтоне, потом, как станет холоднее, обратно, в Йеллоустон, несколько миль в день, здесь поохотимся, там порыбачим…

Мальчику стало скучно, он отошел к самой воде и бросал палки в море, потом сам же бегал за ними, изображая ученую собаку.

Отец продолжал:

— Зимуем в Таксоне, в самом конце зимы едем во Флориду, весной — вдоль побережья, в июне попадем, скажем, в Нью-Йорк. Через два года лето проводим в Чикаго. Через три года — как ты насчет того, чтобы провести зиму в Мехико-Сити? Куда рельсы приведут, куда угодно, и если нападем на совсем неизвестную старую ветку — превосходно, поедем по ней до конца, посмотрим, куда она ведет. Когда- нибудь, честное слово, пойдем на лодке вниз по Миссисипи, я об этом давно мечтал. На всю жизнь хватит, не маршрут — находка…

Он смолк. Он хотел уже захлопнуть атлас неловкими руками, но что-то светлое мелькнуло в воздухе и упало на бумагу. Скатилось на песок, и получился мокрый комочек.

Жена глянула на влажное пятнышко и сразу перевела взгляд на его лицо. Серьезные глаза его подозрительно блестели. И по одной щеке тянулась влажная дорожка.

Она ахнула. Взяла его руку и крепко сжала.

Он стиснул ее руку и, закрыв глаза, через силу заговорил:

— Хорошо, правда, если бы мы вечером легли спать, а ночью все каким-то образом вернулось на свои места. Все нелепости, шум и гам, ненависть, все ужасы, все кошмары, злые люди и бестолковые дети, вся эта катавасия, мелочность, суета, все надежды, чаяния и любовь. Правда, было бы хорошо?

Она подумала, потом кивнула.

И тут оба вздрогнули.

Потому что между ними (когда он пришел?), держа в руке бутылку из-под шипучки, стоял их сын.

Лицо мальчика было бледно. Свободной рукой он коснулся щеки отца, там где оставила след слезинка.

— Ты… — сказал он и вздохнул. — Ты… Папа, тебе тоже не с кем играть.

Жена хотела что-то сказать.

Муж хотел взять руку мальчика.

Мальчик отскочил назад.

— Дураки! Дураки! Глупые дураки! Болваны вы, болваны!

Сорвался с места, сбежал к морю и, стоя у воды, залился слезами.

Мать хотела пойти за ним, но отец ее удержал.

— Не надо. Оставь его.

Тут же оба оцепенели. Потому что мальчик на берегу, не переставая плакать, что- то написал на клочке бумаги, сунул клочок в бутылку, закупорил ее железным колпачком, взял покрепче, размахнулся — и бутылка, описав крутую блестящую дугу, упала в море.

Что, думала она, что он написал на бумажке? Что там, в бутылке?

Бутылка плыла по волнам.

Мальчик перестал плакать.

Потом он отошел от воды и остановился около родителей, глядя на них, лицо ни просветлевшее, ни мрачное, ни живое, ни убитое, ни решительное, ни отрешенное, а какая-то причудливая смесь, словно он примирился со временем, стихиями и этими людьми. Они смотрели на него, смотрели дальше, на залив и затерявшуюся в волнах светлую искорку — бутылку, в которой лежал клочок бумаги с каракулями.

Он написал наше желание? — думала женщина.

Написал то, о чем мы сейчас говорили, нашу мечту?

Или написал что-то свое,пожелал для себя одного,чтобы проснуться завтра утром — и он один в безлюдном мире, больше никого, ни мужчины, ни женщины, ни отца, ни матери, никаких глупых взрослых с их глупыми желаниями, подошел к рельсам и сам, в одиночку, повел дрезину через одичавший материк, один отправился в нескончаемое путешествие, и где захотел — там и привал.

Это или не это? Наше или свое?..

Она долго глядела в его лишенные выражения глаза, но не прочла ответа, а спросить не решилась.

Тени чаек парили в воздухе, осеняя их лица мимолетной прохладой.

— Пора ехать,- сказал кто-то.

Они поставили корзину на платформу. Женщина покрепче привязала шляпу к волосам желтой лентой, ракушки сложили кучкой на доски, муж надел галстук, жилет, пиджак и шляпу, и все трое сели на скамейку,глядя в море,- там, далеко, у самого горизонта, поблескивала бутылка с запиской.

— Если попросить — исполнится? — спросил мальчик. — Если загадать — сбудется?

— Иногда сбывается… даже чересчур.

— Смотря чего ты просишь.

Мальчик кивнул, мысли его были далеко.

Они посмотрели назад, откуда приехали, потом вперед, куда предстояло ехать.

— До свиданья, берег, — сказал мальчик и помахал рукой.

Дрезина покатила по ржавым рельсам. Ее гул затих и пропал. Вместе с ней вдали, среди холмов, пропали женщина, мужчина, мальчик.

Когда они скрылись, рельсы минуты две тихонько дребезжали, потом смолкли. Упала ржавая чешуйка. Кивнул цветок.

Море сильно шумело.

Среди холодных волн, вдали от суши, мы каждый вечер ждали, когда приползет туман. Он приползал, и мы — Макдан и я — смазывали латунные подшипники и включали фонарь на верху каменной башни. Макдан и я, две птицы в сумрачном небе…

Красный луч… белый… снова красный искал в тумане одинокие суда. А не увидят луча, так ведь у нас есть еще Голос — могучий низкий голос нашего Ревуна; он рвался, громогласный, сквозь лохмотья тумана, и перепуганные чайки разлетались, будто подброшенные игральные карты, а волны дыбились, шипя пеной.

— Здесь одиноко, но, я надеюсь, ты уже свыкся? — спросил Макдан.

— Да,- ответил я.- Слава богу, ты мастер рассказывать.

— А завтра твой черед ехать на Большую землю.- Он улыбался.- Будешь танцевать с девушками, пить джин.

— Скажи, Макдан, о чем ты думаешь, когда остаешься здесь один?

— О тайнах моря.- Макдан раскурил трубку.

Четверть восьмого. Холодный ноябрьский вечер, отопление включено, фонарь разбрасывает свой луч во все стороны, в длинной башенной глотке ревет Ревун. На берегу на сто миль ни одного селения, только дорога с редкими автомобилями, одиноко идущая к морю через пустынный край, потом две мили холодной воды до нашего утеса и в кои-то веки далекое судно.

— Тайны моря.- задумчиво сказал Макдан.- Знаешь ли ты, что океан — огромная снежинка, величайшая снежинка на свете? Вечно в движении, тысячи красок и форм, и никогда не повторяется. Удивительно! Однажды ночью, много лет назад, я сидел здесь один, и тут из глубин поднялись рыбы, все рыбы моря. Что-то привело их в наш залив, здесь они стали, дрожа и переливаясь, и смотрели, смотрели на фонарь, красный — белый, красный — белый свет над ними, и я видел странные глаза. Мне стало холодно. До самой полуночи в море будто плавал павлиний хвост. И вдруг — без звука — исчезли, все эти миллионы рыб сгинули. Не знаю, может быть, они плыли сюда издалека на паломничество? Удивительно! А только подумай сам, как им представлялась наша башня: высится над водой на семьдесят футов, сверкает божественным огнем, вещает голосом исполина. Они больше не возвращались, но разве не может быть, что им почудилось, будто они предстали перед каким-нибудь рыбьим божеством?

У меня по спине пробежал холодок. Я смотрел на длинный серый газон моря, простирающийся в ничто и в никуда.

— Да-да, в море чего только нет…-Макдан взволнованно пыхтел трубкой, часто моргая. Весь этот день его что-то тревожило, он не говорил — что именно.- Хотя у нас есть всевозможные механизмы и так называемые субмарины, но пройдет еще десять тысяч веков, прежде чем мы ступим на землю подводного царства, придем в затонувший мир и узнаем ‘настоящий страх. Подумать только: там, внизу, все еще 300000 год до нашей эры! Мы тут трубим во все трубы, отхватываем друг у друга земли, отхватываем друг другу головы, а они живут в холодной пучине, двенадцать миль под водой, во времена столь же древние, как хвост какой-нибудь кометы.

— Верно, там древний мир.

— Пошли. Мне нужно тебе кое-что сказать, сейчас самое время.

Мы отсчитали ногами восемьдесят ступенек, разговаривая, не спеша. Наверху Макдан выключил внутреннее освещение, чтобы не было отражения в толстых стеклах. Огромный глаз маяка мягко вращался, жужжа, на смазанной оси. И неустанно каждые пятнадцать секунд гудел Ревун.

— Правда, совсем как зверь.- Макдан кивнул своим мыслям.- Большой одинокий зверь воет в ночи. Сидит на рубеже десятка миллиардов лет и ревет в Пучину: «Я здесь. я здесь, я здесь…» И Пучина отвечает-да-да, отвечает! Ты здесь уже три месяца, Джонни, пора тебя подготовить. Понимаешь,- он всмотрелся в мрак и туман,- в это время года к маяку приходит гость.

— Стаи рыб, о которых ты говорил?

— Нет, не рыбы, нечто другое. Я потому тебе не рассказывал, что боялся — сочтешь меня помешанным. Но дальше ждать нельзя: если я верно пометил календарь в прошлом году, то сегодня ночью оно появится. Никаких подробностей — увидишь сам. Вот, сиди тут. Хочешь, уложи утром барахлишко, садись на катер, отправляйся на Большую землю, забирай свою машину возле пристани на мысу, кати в какой-нибудь городок и жги свет по ночам — я ни о чем тебя не спрошу и корить не буду. Это повторялось уже три года, и впервые я не один — будет кому подтвердить. А теперь жди и смотри.

Прошло полчаса, мы изредка роняли шепотом несколько слов. Потом устали ждать, и Макдан начал делиться со мной своими соображениями. У него была целая теория насчет Ревуна.

— Однажды, много лет назад, на холодный сумрачный берег пришел человек, остановился, внимая гулу океана, и сказал: «Нам нужен голос, который кричал бы над морем и предупреждал суда; я сделаю такой голос. Я сделаю голос, подобный всем векам и туманам, которые когда-либо были; он будет как пустая постель с тобой рядом ночь напролет, как безлюдный дом, когда отворяешь дверь, как голые осенние деревья. Голос, подобный птицам, что улетают, крича, на юг, подобный ноябрьскому ветру и прибою у мрачных, угрюмых берегов. Я сделаю голос такой одинокий, что его нельзя не услышать, и всякий, кто его услышит, будет рыдать в душе, и очаги покажутся еще жарче, и люди в далеких городах скажут: «Хорошо, что мы дома». Я сотворю голос и механизм, и нарекут его Ревуном, и всякий, кто его услышит, постигнет тоску вечности и краткость жизни».

Ревун заревел.

— Я придумал эту историю,- тихо сказал Макдан,- чтобы объяснить, почему оно каждый год плывет к маяку. Мне кажется, оно идет на зов маяка…

— Но… — заговорил я.

— Шшш! — перебил меня Макдан.- Смотри!

Он кивнул туда, где простерлось море.

Что-то плыло к маяку.

Ночь, как я уже говорил, выдалась холодная, в высокой башне было холодно, свет вспыхивал и гас, и Ревун все кричал, кричал сквозь клубящийся туман. Видно было плохо и только на небольшое расстояние, но так или иначе вот море, море, скользящее по ночной земле, плоское, тихое, цвета серого ила, вот мы, двое, одни в высокой башне, а там, вдали, сперва морщинки, затем волна, бугор, большой пузырь, немного пены.

И вдруг над холодной гладью — голова, большая темная голова с огромными глазами и шея. А затем нет, не тело, а опять шея, и еще и еще! На сорок футов поднялась над водой голова на красивой тонкой темной шее. И лишь после этого из пучины вынырнуло тело, словно островок из черного коралла, мидий и раков. Дернулся гибкий хвост. Длина туловища от головы до кончика хвоста была, как мне кажется, футов девяносто — сто.

Не знаю, что я сказал, но я сказал что-то.

— Спокойно, парень, спокойно,- прошептал Макдан.

— Это невозможно! — воскликнул я.

— Ошибаешься, Джонни, это мы невозможны. Оно все такое же, каким было десять миллионов лет назад. Оно не изменялось. Это мы и весь здешний край изменились, стали невозможными. Мы!

Медленно, величественно плыло оно в ледяной воде, там, вдали. Рваный туман летел над водой, стирая на миг его очертания. Глаз чудовища ловил, удерживал и отражал наш могучий луч, красный — белый, красный — белый. Казалось, высоко поднятый круглый диск передавал послание древним шифром. Чудовище было таким же безмолвным, как туман, сквозь который оно плыло.

— Это какой-то динозавр! — Я присел и схватился за перила.

— Да, из их породы.

— Но ведь они вымерли!

— Нет, просто ушли в пучину. Глубоко-глубоко, в глубь глубин, в Бездну. А что, Джонни, правда, выразительное слово, сколько в нем заключено: Бездна. В нем весь холод, весь мрак и вся глубь на свете.

— Что же мы будем делать?

— Делать? У нас работа, уходить нельзя. К тому же здесь безопаснее, чем в лодке. Пока еще доберешься до берега, а этот зверь длиной с миноносец и плывет почти так же быстро,

— Но почему, почему он приходит именно сюда?

В следующий миг я получил ответ.

Ревун заревел.

И чудовище ответило.

В этом крике были миллионы лет воды и тумана. В нем было столько боли и одиночества, что я содрогнулся. Чудовище кричало башне. Ревун ревел. Чудовище закричало опять. Ревун ревел. Чудовище распахнуло огромную зубастую пасть, и из нее вырвался звук, в точности повторяющий голос Ревуна. Одинокий,. могучий, далекий-далекий. Голос безысходности, непроглядной тьмы, холодной ночи, отверженности. Вот какой это был звук.

— Ну,- зашептал Макдан,- теперь понял, почему оно приходит сюда?

Я кивнул.

katya side

— Целый год, Джонни, целый год несчастное чудовище лежит в пучине, за тысячи миль от берега, на глубине двадцати миль, и ждет. Ему, быть может, миллион лет, этому одинокому зверю. Только представь себе: ждать миллион лет. Ты смог бы?

Может, оно последнее из всего рода. Мне так почему-то кажется. И вот пять лет назад сюда пришли люди и построили этот маяк. Поставили своего Ревуна, и он ревет, ревет над Пучиной, куда, представь себе, ты ушел, чтобы спать и грезить о мире, где были тысячи тебе подобных; теперь же ты одинок, совсем одинок в мире, который не для тебя, в котором нужно прятаться. А голос Ревуна то зовет, то смолкнет, то зовет, то смолкнет, и ты просыпаешься на илистом дне Пучины, и глаза открываются, будто линзы огромного фотоаппарата, и ты поднимаешься медленно-медленно, потому что на твоих плечах груз океана, огромная тяжесть. Но зов Ревуна, слабый и такой знакомый, летит за тысячу миль, пронизывает толщу воды, и топка в твоем брюхе развивает пары, и ты плывешь вверх, плывешь медленно-медленно. Пожираешь косяки трески и мерлана, полчища медуз и идешь выше, выше всю осень, месяц за месяцем, сентябрь, когда начинаются туманы, октябрь, когда туманы еще гуще, и Ревун все зовет, и в конце ноября, после того как ты изо дня в день приноравливался к давлению, поднимаясь в час на несколько футов, ты у поверхности, и ты жив. Поневоле всплываешь медленно: если подняться сразу, тебя разорвет. Поэтому уходит три месяца на то, чтобы всплыть, и еще столько же дней пути в холодной воде отделяет тебя от маяка. И вот, наконец, ты здесь — вон там, в ночи, Джонни,- самое огромное чудовище, какое знала Земля. А вот и маяк, что зовет тебя, такая же длинная шея торчит из воды и как будто такое же тело, но главное — точно такой же голос, как у тебя. Понимаешь, Джонни, теперь понимаешь?

Ревун взревел.

Чудовище отозвалось.

Я видел все, я понимал все: миллионы лет одинокого ожидания — когда же, когда вернется тот, кто никак не хочет вернуться? Миллионы лет одиночества на дне моря, безумное число веков в Пучине, небо очистилось от летающих ящеров, на материке высохли болота, лемуры и саблезубые тигры отжили свой век и завязли в асфальтовых лужах, и на пригорках белыми муравьями засуетились люди.

Рев Ревуна.

— В прошлом году,- говорил Макдан,- эта тварь всю ночь проплавала в море, круг за кругом, круг за кругом. Близко не подходила — недоумевала, должно быть. Может, боялась. И сердилась: шутка ли, столько проплыть! А наутро туман вдруг развеялся, вышло яркое солнце, и небо было синее, как на картине. И чудовище ушло прочь от тепла и молчания, уплыло и не вернулось. Мне кажется, оно весь этот год все думало, ломало себе голову…

Чудовище было всего лишь в ста ярдах от нас, оно кричало, и Ревун кричал. Когда луч касался глаз зверя, получалось огонь — лед, огонь — лед.

— Вот она, жизнь,- сказал Макдан.- Вечно все то же: один ждет другого, а его нет и нет. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его. И наступает час, когда тебе хочется уничтожить то, что ты любишь, чтобы оно тебя больше не мучило.

Чудовище понеслось на маяк.

Ревун ревел.

— Посмотрим, что сейчас будет,- сказал Макдан, И он выключил Ревун.

Наступила тишина, такая глубокая, что мы слышали в стеклянной клетке, как бьются наши сердца, слышали медленное скользкое вращение фонаря.

Чудовище остановилось, оцепенело. Его глазищи-прожекторы мигали. Пасть раскрылась и издала ворчание, будто вулкан. Оно повернуло голову в одну, другую сторону, словно искало звук, канувший в туман. Оно взглянуло на маяк. Снова заворчало. Вдруг зрачки его запылали. Оно вздыбилось, колотя воду, и ринулось на башню с выражением ярости и муки в огромных глазах.

— Макдан! — вскричал я.- Включи Ревун!

Макдан взялся за рубильник. В тот самый миг, когда он его включил, чудовище снова поднялось на дыбы. Мелькнули могучие лапищи и блестящая паутина рыбьей кожи между пальцевидными отростками, царапающими башню. Громадный глаз в правой части искаженной страданием морды сверкал передо мной, словно котел, в который можно упасть, захлебнувшись криком. Башня содрогнулась. Ревун ревел; чудовище ревело.

Оно обхватило башню и скрипнуло зубами по стеклу; на нас посыпались осколки.

Макдан поймал мою руку.

— Вниз! Живей!

Башня качнулась и подалась. Ревун и чудовище ревели. Мы кубарем покатились вниз по лестнице.

— Живей!

Мы успели — нырнули в подвальчик под лестницей в тот самый миг, когда башня над нами стала разваливаться.

Тысячи ударов от падающих камней, Ревун захлебнулся.

Чудовище рухнуло на башню. Башня рассыпалась. Мы стояли молча, Макдан и я, слушая, как взрывается наш мир.

Все. Лишь мрак и плеск валов о груду битого камня.

И еще…

— Слушай,- тихо произнес Макдан.- Слушай.

Прошла секунда, и я услышал. Сперва гул вбираемого воздуха, затем жалоба, растерянность, одиночество огромного зверя, который, наполняя воздух тошнотворным запахом своего тела, бессильно лежал над нами, отделенный от нас только слоем кирпича. Чудовище кричало, задыхаясь. Башня исчезла.

Свет исчез. Голос, звавший его через миллионы лет, исчез.

И чудовище, разинув пасть, ревело, ревело могучим голосом Ревуна. И суда, что в ту ночь шли мимо, хотя не видели света, не видели ничего, зато слышали голос и думали: «Ага, вот он, одинокий голос Ревуна в Лоунсам-бэй! Все в порядке. Мы прошли мыс».

Так продолжалось до утра.

Жаркое желтое солнце уже склонялось к западу, когда спасательная команда разгребла груду камней над подвалом.

— Она рухнула, и все тут,- мрачно сказал Макдан.- Ее потрепало волнами, она и рассыпалась.

Он ущипнул меня за руку.

Никаких следов. Тихое море, синее небо. Только резкий запах водорослей от зеленой жижи на развалинах башни и береговых скалах. Жужжали мухи. Плескался пустынный океан.

На следующий год поставили новый маяк, но я к тому времени устроился на работу в городке, женился и у меня был уютный, теплый домик, окна которого золотятся в осенние вечера, когда дверь заперта, а из трубы струится дымок. А Макдан стал смотрителем нового маяка, сооруженного по его указаниям из железобетона.

— На всякий случай,- объяснял он.

Новый маяк был готов в ноябре. Однажды поздно вечером я приехал один на берег, остановил машину и смотрел на серые волны, слушал голос нового Ревуна: раз… два… три… четыре раза в минуту, далеко в море, один-одинешенек.

Чудовище?

Оно больше не возвращалось.

— Ушло,- сказал Макдан.- Ушло в Пучину. Узнало, что в этом мире нельзя слишком крепко любить. Ушло вглубь, в Бездну, чтобы ждать еще миллион лет. Бедняга! Все ждать, и ждать, и ждать… Ждать.

Я сидел в машине и слушал. Я не видел ни башни, ни луча над Лоунсам-бэй. Только слушал Ревуна, Ревуна, Ревуна. Казалось, это ревет чудовище.

Мне хотелось сказать что-нибудь, но что?

Книги могут вдохновлять, учить и воспитывать. Но, конечно, не все и не каждого. Littleone спросил у российских детских писателей — участников Санкт-Петербургского книжного салона, что нужно читать детям разного возраста, чтобы стать сильнее, добрее и лучше. Получился впечатляющий список из 85 произведений.

60a8f530b12648.78387290

В условный рейтинг писателей попали как Гоголь с Бродским, так и Кинг с Ясновым, а среди героев книг, воспитывающих характер у ребенка, в компании с Винни Пухом и Гарри Поттером оказались Райский из «Обрыва» и Лена Бессольцева из «Чучела». Повторов избежать не удалось: «Вино из одуванчиков», «Маленький принц», «Мэри Поппинс», «Джейн Эйр» и «Алиса в стране чудес» — в явных фаворитах. В итоговый список книг для детей попали 85 произведений.

Лучшие книги для детей: выбор детских писателей

Анастасия Строкина — поэт, писатель, переводчик, лауреат российских и международных литературных премий. Известные произведения: «Совиный волк», «Кит плывет на север», «Бусина карманного карлика».

  • Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц».
  • Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков».
  • Ханс Кристиан Андерсен, «Русалочка».
  • Юрий Коваль, «Самая легкая лодка в мире».
  • Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес».
  • Иосиф Бродский, «Баллада о маленьком буксире».
  • Антоний Погорельский, «Черная курица, или Подземные жители».
  • Вильгельм Гауф, «Холодное сердце».

Ирина Зартайская — детский писатель, автор «Подарок для мышки», «Моя бабушка самая лучшая», «Веселый пожарный» и других сказок.

  • Артур Гиваргизов, «Контрольный диктант и древнегреческая трагедия».
  • Михаил Есеновский, «Где же ты, моя капуста?».
  • Михаил Есеновский, «Главный шпионский вопрос».
  • Анна Ремез, «Волны ходят по четыре».
  • Станислав Востоков, «Как правильно пугать детей?».
  • Наталья Евдокимова, «Павлин на прогулке».
  • Наталья Евдокимова, «Кимка и компания».
  • Анна Анисимова, «Капитан Борщ».
  • Анна Федулова, «Лия и Тигр».
  • Наталья Песочинская, «Большая книга историй про Дусю».

Сергей Махотин — поэт, прозаик, автор «Включите кошку погромче», «Вирус ворчания», «Пять Петь» и других произведений для детей.

  • Михаил Яснов, «Путешествие в чудетство. Книга о детях, детской поэзии и детских поэтах».
  • Михаил Яснов, «Опасная профессия».
  • Михаил Яснов, «Детское время».
  • Юрий Коваль, «Чистый Дор».
  • Стивен Кинг, «Оно».
  • Александр Грин, «Бегущая по волнам».
  • Дина Сабитова, «Цирк в шкатулке».
  • Жан-Клод Мурлева, «Река, текущая вспять».
  • Николай Гоголь, «Ревизор».
  • Александр Пушкин, «Повести Белкина».
  • Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков».
  • Роберт Маккаммон, «Жизнь мальчишки».
  • Марина Бородицкая, «Прогульщик и прогульщица».
  • Алексей Иванов, «Пищеблок».
  • Виктор Голявкин, «Наши с Вовкой разговоры».

60a8edc4e695f1.46396647

Фото: Annie Spratt,Unsplash

Анна Ремез — детский писатель, переводчик, автор сказки «Приключения Пеленыша», повестей «Волны ходят по четыре», «Прогулка по прямой» и других.

  • Алан Милн, «Винни Пух и все-все-все».
  • Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц».
  • Астрид Линдгрен «Эмиль из Леннеберги».
  • Борис Алмазов, «Посмотрите — я расту».
  • Виктор Драгунский, «Денискины рассказы».
  • Гэри Шмидт, «Битвы по средам».
  • Джоан Роулинг, «Гарри Поттер».
  • Джон Р.Р. Толкин, «Властелин колец».
  • Клайв Стейплз Льюис, «Лев, колдунья и платяной шкаф».
  • Лоис Лоури, «Дающий».
  • Памела Трэверс, «Мэри Поппинс».
  • Ракель Паласио, «Чудо».
  • Фрэнсис Элиза Бернетт, «Таинственный сад».
  • Эрих Кестнер,«Двойная Лоттхен».
  • Шарлотта Бронте, «Джейн Эйр».

Кристина Стрельникова — детский писатель, поэт, автор повести «День глухого кита», стихов для подростков «Не ВКонтакте» и других.

  • Александр Рекемчук, «Мальчики».
  • Ф. Энсти, «Шиворот-навыворот».
  • Владимир Железников, «Чучело».
  • Кристине Нестлингер, «Само собой и вообще».
  • Кристине Нестлингер, «Долой огуречного короля».
  • Елена Верейская, «Три девочки» .
  • Бьянка Питцорно, «Послушай мое сердце».
  • Роальд Даль, «Мальчик. Рассказы о детстве».
  • Мари-Од Мюрай,«Мисс Черити».
  • Глендон Свортаут, «Благослови зверей и детей».
  • Карен Шахназаров, «Курьер».
  • Екатерина Мурашова, «Класс коррекции».
  • Луис Сашар, «Я не верю в монстров».
  • Луис Сашар, «Мальчик с последней парты».
  • Джером Д. Сэлинджер, «Над пропастью во ржи».
  • Анника Тор, тетралогия: «Остров в море», «Пруд белых лилий», «Глубина моря», «Открытое море».
  • Валерий Алексеев, «Прекрасная второгодница».

Кристина Кретова — писатель, автор «Лина-Марлина. Сказка о необычной девочке, музыке и свободе быть собой», «#ДругЗаДруга. Книга о дружбе животных и людей» и других.

  • Николай Носов, «Незнайка на Луне».
  • Жюль Верн, «Дети капитана Гранта».
  • Жюль Верн, «Вокруг света за восемьдесят дней».
  • Джек Лондон, «Белый клык».
  • Аркадий Гайдар, «Тимур и его команда».
  • Астрид Линдгрен, «Пеппи Длинныйчулок».
  • Мэри Мэйпс Додж, «Серебряные коньки».
  • Анне-Катарина Вестли, «Папа, мама, бабушка, восемь детей и грузовик».
  • Маржан Сатрапи, «Пересполис».
  • «Сказки народов Европы».

Ася Петрова — писатель, переводчик, преподаватель, автор русской версии книг «Нетерпеливых историй» Бернара Фрио.

  • Астрид Линдгрен, «Мы — на острове Сальткрока».
  • Элеанор Ходгман Портер, «Поллиана».
  • Памела Трэверс, «Мэри Поппинс».
  • Шарлотта Бронте «Джейн Эйр».
  • Александр Волков, «Волшебник Изумрудного города».
  • Новостны, «Крот в городе».
  • Кир Булычев, «Путешествие Алисы».
  • Джеймс Мэтью Барри, «Питер Пэн».
  • Оскар Уайльд, «Кентервильское привидение».
  • Николай Носов, «Приключения Незнайки и друзей».
  • Льюис Кэрролл, «Алиса в стране чудес».
  • Иван Гончаров, «Обрыв».

Анастасию Строкину, Ирину Зартайскую, Сергея Махотина, Анну Ремез, Кристину Стрельникову, Кристину Кретову, Асю Петрову и других детских авторов можно встретить 26-29 мая 2021 на Санкт-Петербургском книжном салоне. В эти дни с 11:00 до 20:00 на Дворцовой площади и в здании Главного штаба Государственного Эрмитажа будет выставка-ярмарка, встречи с авторами, автограф-сессии, дискуссии и круглые столы, выступления театральных и музыкальных коллективов. Для детей – специальная детская площадка, где пройдут спектакли, мастер-классы, выступления популярных авторов и иллюстраторов. Подробная программа – здесь.

Рэй Брэдбери — известный писатель, легенда фантастики, поэт. Его произведения захватывают своей живостью и необычной легкостью людей всего мира. Каждый человек знает его самый популярный роман «451 градус по Фаренгейту», его небольшие рассказы, в том числе и «Каникулы», которые входят в детскую хрестоматию для 5-7 классов.

История создания

Рэй Брэдбери начал сочинять небольшие рассказы в возрасте 12-13 лет. Уже тогда он начал публиковать их в школьных изданиях. Они были интересны юным читателям, и тогда автор понял, что найдет призвание в литературе. Даже будучи взрослым, он продолжал работать над малой прозой, составляя из новелл сборники и даже единые произведения (например, «Марсианские хроники»).

Рассказ «Каникулы» написан в 1949 году. На тот момент писателю было уже 29 лет, он был признанным литератором. Но выход произведения не стал громким событием. В 1964 году он выпустил сборник «Механизмы радости», куда входили и «Каникулы». И вот тогда о рассказе заговорили критики и журналисты.

Жанр, направление

Произведение написано в жанре «рассказ», его литературное кредо — фантастика. Всем работам Рэя Брэдбери присуще философское направление. После прочтения любой его книги, даже будь то небольшой рассказ на 10 страниц, у человека появляется множество мыслей относительно того, что имел в виду автор. Его идеи далеко не всегда лежат на поверхности.

Писатель радует публику своим гармоничным стилем, необычным сюжетом и красочными описаниями, влияя на наше сознание, заставляя наш мозг обдумывать непривычный для нас мир и представлять его во всех деталях.

Суть

Суть рассказа состоит в том, чтобы передать последствия вроде бы обычных, но в то же время разрушительных мечтаний, если они сбудутся. Вернувшись с надоевшей работы, мужчина горит желанием уснуть и проснуться в мире, где, кроме него и его домочадцев, никого нет. Как по волшебству, улицы, города и страны пустеют, а счастливая чета остается «в покое». Но их уютное уединение вскоре превращается в неконтролируемый вялотекущий кошмар.

Все мы порой переживаем тяжёлые дни, когда хотим остаться одни во всем мире, лишь бы закончились трудные времена и наступил долгожданный отдых. Но надо понимать, что это всего лишь период жизни и что, оказавшись в одиночестве, мы неизбежно будем желать вернуть все на свои места. Также не стоит забывать, что наши желания могут повлиять на других. Не каждый хочет того, чего хотим мы.

Главные герои и их характеристика

В произведении всего три действующих персонажа. Каждый из них является главным героем. Мальчик лет 7-8, его мама и отец. Автор не дает имен своим персонажам и не говорит ничего конкретного о роде деятельности родителей мальчика.

  1. Папа — рабочий человек, выступает в данном произведении в роли того самого эгоистичного человека, который думает только о своей усталости. Именно он пожелал жить в уединении, чтобы на всем белом свете не осталось людей, кроме его семьи.
  2. Мама — простая женщина, содержит семью, сопереживает мужу и соглашается с его чувствами. В рассказе она является как бы смягчающим элементом между отцом и сыном. Скажем так, она — нейтральная сторона, тогда как сын злится на родителей и обвиняет их в том, что это они сделали его мир таким одиноким.
  3. Мальчик – шаловливый ребенок, которому физически и морально трудно свыкнуться с опустошением Земли. Он теряет взаимопонимание с семьей, замыкается в себе и своем горе. Ему скучно и тоскливо без людей. В финале повествования мальчик выбрасывает в море бутылку с письмом. Вероятнее всего он загадал желание — вернуть все как было. Это даёт неопределенную надежду на то, что следующим утром они проснутся в шумном мире, наполненном людьми. Их каникулы наконец-то закончатся.

Темы и проблемы

  1. Автор раскрывает проблему эгоизма в своей истории. Отец пожелал остаться одним в мире со своей семьей, чтобы устроить самые долгие каникулы. Но он совсем не подумал том, к чему может привести подобное желание. Он не подумал о том, как нечто подобное отразится на его сыне, да и вообще, как они втроём смогут жить дальше без людей вокруг. Но на самом деле довольно трудно обвинять отца в том, что он не подумал о последствиях, ведь не каждый день наши произнесенные от усталости и, возможно, отчаяния желания сбываются. Мужчина не мог знать, что мечта сбудется, ведь, по сути, такого не бывает.
  2. Рэй Брэдбери также затрагивает тему одиночества. Снова и снова автор дает нам понять, что наше существование невозможно без людей, без города как живого организма с его постоянными изменениями. Человек — социальное существо. Иметь лишь двух близких людей рядом и не иметь возможности контактировать с другими – тяжелое испытание. Оно может привести к безумию.
  3. Проблема отцов и детей тоже дает о себе знать: ребенок воспринимает мир по-другому, для него потеря общения – трагедия, масштабы которой трудно себе представить. Он только начал познавать свое окружение, как вдруг случайная прихоть отца все отняла у него. Родители же пресыщены социальными контактами, они уже многое видели и познали, им не так болезненно остаться в изоляции от всех остальных. Поэтому два поколения не могут понять друг друга.

Смысл

В произведении каждый найдет для себя свой смысл. Быть осторожным со своими желаниями — как один из вариантов. Все мы довольно часто мечтаем: «Вот бы никого на свете не было, только я и любимые люди, мы бы отдыхали от забот и были счастливы». Этот рассказ отчетливо демонстрирует нам последствия таких необдуманных желаний. Стоить быть аккуратным в своих мыслях и мечтах, ведь иногда вселенная может их услышать и выполнить. И ей все равно, что это не совсем то, что вы хотели.

Ценить то, что вы имеете – еще одна идея автора. Порой мы устаем от рутины и от того, что есть вокруг. Мы устаем от мира и его устоя, от людей рядом, но на самом деле именно в этом механизме обыденности и непредсказуемости и заключается вся ценность. Семья оказалась в полном одиночестве в мире, сначала им это нравится, но потом приходит осознание того, что совершена непоправимая ошибка. Человек нуждается в шуме города, в разговорах и энергии, которую дает окружение. Не только близкие, а вообще. Это то, что мы не должны терять никогда.

От своих проблем нельзя убегать — это основная мысль рассказа. Родители мальчика, а точнее отец хотел сбежать от надоевших ему забот. Они не догадывались, что может произойти. И слишком поздно осознали, что лучше иметь проблемы, иметь возможность их исправить, чем оказаться в социальной блокаде. Каникулы не должны длиться вечно.

Автор: Юлия Петрова

Интересно? Сохрани у себя на стенке!

Анализ произведений
Анализ произведения Рэя Брэдбери «Каникулы»

Поделиться


Adblock
detector