Тебе наверное уже наскучил мой рассказ

Как чемодан с оторванной ручкой... толик, ты ко мне больше не приходи. ладно? спокойно попросила я. в смысле? сегодня

КАК ЧЕМОДАН С ОТОРВАННОЙ РУЧКОЙ…
 

–Толик, ты ко мне больше не приходи. Ладно? – спокойно попросила я.
 

–В смысле? Сегодня не приходить? – не понял Толик.
 

Было раннее утро, Толик уже стоял на пороге в коридоре. Он спешил на работу.
 

–Нет, вообще не приходи, – уточнила я.
 

–Хм… Что случилось, Дина? Короче, я тебе позвоню днем, – Толик поспешно поцеловал меня и убежал. Я закрыла за ним дверь. Вздохнула облегченно.
 

Я долго не решалась произнести эти слова. Мне они дались нелегко. Толик был почти родным человеком.
 

Этой ночью я была страстной и ненасытной. Я прощалась. Толик ничего не понял, не догадался. Он лишь удивился:
 

–Дина! Ну ты сегодня умничка. Богиня! Будь всегда такой! Люблю тебя, малышка!
 

Мы когда-то дружили семьями. Я, мой муж Рома, Толик и его жена Белка (так он любя называл свою Бэллу).
 

Молодость была шумная, неугомонная и бесшабашная. Сказать по правде, Толик всегда мне нравился. Если я покупала платье, туфли, сумочку, то чуточку и для Толика. Представляла, а понравится ли обновка Толику? Белка была моей лучшей подругой.
 

Сколько нам пришлось вместе пройти! Не пересказать. Я знала, что Толик ко мне не ровно дышит. Но дистанция между нами всегда соблюдалась. При совместных встречах Толик меня нежно обнимал, шептал на ушко:
 

–Динка, я так соскучился!
 

Вообще, я думаю, когда люди дружат семьями, обязательно есть симпатии друг к другу. Я имею ввиду – мужчины к женщине или наоборот. Человек падок на искушения. Наверняка, кто-то кому-то очень нравится, а кто-то влюблен в жену друга. Потому и дружат. До поры, до времени… Я не верю в дружбу мужчины и женщины. Наверняка, между такими «друзьями» была постель, или есть, или будет. Скорее всего, эти друзья «додружатся»… Это все равно, что возле копны сена разжигать огонь. Не заметишь, как, рано или поздно, все дотла сгорит. Возможно, есть исключения. Редкие.
 

Мой Рома сладко облизывался и поглядывал на Белку. Я это неоднократно замечала и давала подзатыльники мужу. Рома смеялся и отнекивался:
 

–Динка, не морочь голову! Мы же друзья!
 

А потом, смеясь, добавлял:
 

–Не грешит, кто в земле лежит.
 

В Бэлле я была уверена, как в себе. Она не переступит дозволенную грань. А вот мой Рома любил собирать малину в чужих садах. Потому мы и развелись через двадцать лет совместной жизни. Рома женился на одной вот такой «малине», когда она залепетала о будущем наследнике. К тому времени наши дети, повзрослев, покинули родной дом. Собрала я Роме чемодан и благословила на второй брак.
 

«Ну вот и пришло то самое женское одиночество, » – вначале сокрушалась я.
 

Белка с Толиком часто забегали в гости и пытались меня жалеть. Должна отметить, я вовсе не страдала. Хотя, все до единого праздники разлюбила. Приходилось пришибленно ходить из угла в угол по квартире. Именно в праздники остро ощущаешь одиночество. Не с кем словом перекинуться, повздорить, поплакаться, в конце-концов.
 

Спустя три года, овдовел Толик. Да, от смерти ни отмолишься, ни открестишься. Белка мучительно болела целый год и перед своей кончиной завещала своего любимого мужа мне. Так и сказала:
 

–Дина, присмотри за Толей. Не хочу, чтоб он другой бабе достался. А ты ему всегда нравилась, я это чувствовала. Живите вместе.
 

Толик погоревал положенное время, поставил умершей жене гранитный памятник, на могиле посадил красивые цветы. Со временем стал наведываться ко мне. Я с открытой душой принимала, помогала пережить утрату жены. Я готова была залить несчастного вдовца теплом, опекой, любовью. Нам с Толиком было что вспомнить, над чем посмеяться, над чем погрустить.
 

Много мы отшагали в жизни. Радости и горести делили пополам. Я и Толик сблизились еще теснее.
 

Однако, с течением времени, я стала тяготиться этой связью. Бесконечно раздражалась на Толю, спорила с ним по поводу и без, придиралась впустую. И вообще, поняла – ну не мое это! Не мое! Запах не тот, постель холодная, юмора нет. Мне казалось, что Толик разговаривает, как слепой о красном. Речь его не нравилась категорически. Говорит день до вечера, а слушать нечего. Толик был нудным, чересчур щепетильным, переборчивым в еде, в одежде. Словом, как месяц ни свети, все не солнышко. Наверное, Белка очень любила Толика, раз все его выкрутасы терпела?
 

Начались у меня терзания души. Возможно, я уже привыкла жить одна, без лишних квартирантов. Вся моя симпатия к Толику бесследно улетучилась. И когда Толик попросту стал меня бесить, я предложила мирно расстаться. Решила для себя: подарю умопомрачительную ночь (пусть запомнит! ) и разбегусь с Толей навсегда.
 

Что касаемо Толика, он неистово меня любил и считал, что все у нас расчудесно и полюбовно. На все мои выпады отвечал невинной улыбкой. Руки мне целовал, взглядом не обидел. Он никогда со мной не спорил, не обижался. Бывало, наивно улыбнется:
 

–Диночка, не сердись. Я все улажу. Тебе не удастся со мной порвать. Не отпускай меня, не разжимай пальцы. Кто еще тебя будет любить, как я?
 

И правда, кто? После слов Толика я обычно таяла, как восковая свеча…. Толик позвонил мне в свой обеденный перерыв.
 

–Дина! Что приключилось? Ты в порядке? – разволновался Толик.
 

–В порядке. Приходи пораньше. Я ужасно соскучилась, – виновато промямлила.
 

Ну, думаю, ты ж мой чемодан с оторванной ручкой: и выбросить жалко, и нести неудобно…
 

Наши с Толей дороги сплелись воедино.
 

А что прикажете? Бросить на произвол судьбы завещанного вдовца? Пропадет бедняжка.
 

Яла ПокаЯнная
 

misheva2301@gmail. com

Когда я учился в десятом классе средней школы, моя жизнь перевернулась с ног на голову. В один прекрасный весенний день я встретил свою биологическую мать. До этого я её никогда не видел…

Моя мать бросила меня, как только я родился. А спустя 15 лет объявилась: «Умоляю, прости… Ты мне нужен»

Уже припекало весеннее полуденное солнце, я шёл с уроков вместе с другом. У входа в школу стояла ухоженная блондинка. Олег толкнул меня:

— Глянь, глянь, — шёпотом сказал он. — Хоть и не девочка, но какая же она…

И правда, незнакомке было как минимум 30.

— Кого же дожидается… Наверное, преподавателя.

Когда мы подходили, я увидел, что её взгляд сосредоточен на мне. Она словно исследовала меня. Мне стало не по себе. Олег тоже заметил её взгляд и неоднозначно хмыкнул.

Я повернул голову в другую сторону. Странно это всё как-то…

Хотелось бы в тот момент куда-нибудь сбежать, но другого выхода не было — идти приходилось возле неё. Я скрестил пальцы и лелеял надежду, что она не начнёт мне что-то говорить перед остальными. Засмеют же!

«Паша?» — я услышал своё имя. Надежды были напрасными, она подошла.

— Паша Крылаев? — убедилась она.

— Да, это я, — я начал злиться. Зачем я ей?

— Я хотела бы поговорить с тобой, — тон женщины был серьёзным донельзя.

Я бросил взгляд на Олега. На лице моего друга смешались зависть и восхищение. Он криво усмехнулся. Однако интонация женщины была вовсе не игривой.

— О чём говорить? — недоверчиво спросил я и остановился.

— Это очень личное.

Моё лицо мигом покраснело.

Поблизости проходили учащиеся, некоторые уставились на нас, я уже слышал перешёптывание за спиной… Почему она пристала ко мне? Тогда я был застенчивым.

— Прошу, не трогайте меня, — очень резко сказал я.

— Пожалуйста, — повторила она, и я удивился, увидев слёзы в её глазах.

Мне даже страшно стало. «Умалишённая какая-то!» — подумалось мне. Я уверенно развернулся, чтобы уйти, а потом услышал то, что заставило мои ноги прикипеть к земле.

«Я твоя мать, — тихо молвила незнакомка. — Биологическая…»

Мы сели в кафе на площади. О том, что я приёмный ребёнок, мне уже было известно, родители рассказали давно. Помню, как тогда мама сказала: «Правда — это самое главное, сынок. Нельзя построить жизнь на лжи». Но рассказ, который я услышал, меня сильно потряс.

«…Мне пришлось вернуть тебя обратно, — дрожа от волнения, она поведала мне свою правду. — Мне и 16 не было… Родня не хотела себе малолетнюю дочку с «выводком», они прогнали меня, я жила с друзьями, а потом… Потом я оказалась матерью-одиночкой».

Меньше 16… Это объясняет, почему она выглядела так юно для матери 15-летнего школьника. И правда — внешне мы были похожи. Было бы наивно с моей стороны открещиваться от неё.

Только вот она меня не воспитывала. Так чего же она хотела?

— Мне просто хотелось, чтобы мы увиделись и узнали друг о друге. Не более того. А ещё… — она начала надрываться от нахлынувших эмоций, но заставила себя закончить, — я прошу, умоляю — прости меня, пожалуйста. Мне хотелось бы увидеться с тобой снова. Может, когда-нибудь. Мы ведь семья, не так ли?

Я хотел закричать на нее.

По существу я ответить не мог. Хотел сказать ей, чтобы она убиралась восвояси, но в то же время меня не оставляла мысль, что это моя мать…

Сегодня, будучи взрослым, я отлично понимаю, как тогда нужно было поступить. Однако трудно ожидать, что 15-летний пацанёнок будет действовать и рассуждать сознательно… Видимо, из-за этого я и пообещал ей следующую встречу.

С тех пор я ходил сам не свой. Родители быстро заметили мою смену настроения. Я отлынивал от их вопросов корявыми отмазками.

— Что-то в школе случилось? — отец не давал уворачиваться от вопросов. — Если какие-то проблемы или плохие оценки, так и скажи. Не трагедия.

— Совершенно верно, — сказала мать. — Все можно уладить, сынок, не темни.

— Не всё, — проворчал я. — И дело не в школе, не бойтесь.

— А что тогда?

Мне не хотелось «открываться» сейчас. Меня спас шорох в коридоре. Аля вернулась от подружки с этажа выше.

— У Маши такой милый котичек! — каждый раз мы слышали одно и то же про кота Маши. — Я тоже хочу кота! Или хотя бы хомячка!

Алю тоже удочерили. На мгновение мне вдруг показалось, что к ней может прийти и её мама. Не захочет ли Аля рассказать об этом родителям? Будет ли она также скрытничать и стесняться? От одной этой мысли у меня против моей воли выступили слезы.

— Алинка, иди пока в свою комнату, — сказал отец. Та в ответ что-то мяукнула и испарилась.

…И я поведал всё родителям.

Папа выслушал меня до конца и вздохнул:

— Понятно. Я не могу осуждать её, но и не скажу, что поведение этой дамы достойно похвалы.

— Она сказала, что просто хотела узнать меня поближе — мне трудно было сообразить…

— А если бы ты не знал, что тебя усыновили? — вмешалась мама. — Если бы ты только от неё узнал? Она бы тебя морально уничтожила. Нет, эта женщина думает только о себе.

— Почему вы так думаете? — я не совсем понял.

Я чувствовал себя очень странно — с одной стороны, хотел быть справедливым по отношению к папе и маме; с другой стороны, эта женщина была кровной матерью…

— Если бы было иначе, она пришла бы сначала к нам, — прорычал мой отец. — С тех пор, как она нашла тебя, она могла легко разыскать нас.

Достаточно подумать головёшкой и узнать, разве нет? Если она хочет всё наладить, пусть обратится к нам и спросит, можно ли ей вообще разговаривать с тобой. От того, сделает она это или нет, станет понятна её сущность.

— Но я ведь и так знаю, что меня усыновили! — в сердцах ответил я.

— Но она не знала, знал ли ты! — отца окончательно разозлила моя неуклюжесть. Либо она не выросла за эти 15 лет, либо у неё уже есть кто-то. Или всё сразу.

— Послушай, — мягко сказала мама. — Мы не запрещаем тебе видеться с ней. Мы просто не можем. Для нас ты всегда будешь любимым сыном, как Аля — любимой дочкой…

Мама плакала. Отец вздохнул, подошел и положил руку мне на плечо:

— Я не могу ничего добавить к тому, что сказала мама.

— Но я не знаю, что мне делать! — я отчаялся. — Мой мир перевернулся.

Отец снова вздохнул.

— Ты должен принять решение сам, — сказал он. — Никто за тебя этого не сделает.

— Но если я пойду к ней опять, то это будет как предательство…

— Не говори ерунды, — покачал головой отец. — Было бы неправильно делать это тайно. У меня есть такое предложение. Встретьтесь с ней еще раз, поговорите обо всём честно, если получится… Отвергнуть человека, ошибиться и кого-то обидеть — легко. Если она нормальная, то можешь даже когда-нибудь привести её домой. Я прав? — он посмотрел на маму.

В тот момент я окончательно понял, почему я так люблю отца…

Я виделся со своей биологической матерью еще три раза.

Оказалось, что она собиралась уехать за границу, но до этого хотела навести порядок здесь. Не оставлять «хвостов» из мрачного прошлого.

— Не сердись, я просто не подумала, — сказала она, когда я обвинил её в непредусмотрительном поведении. — Прости, я думала, ты всё знаешь…

Я был одновременно разочарован и рад, что она ушла.

Разочарован, ведь эта женщина оказалась порядочной, я начал проявлять к ней симпатию. И был рад тому, что я всё-таки не воспринимал её, как нового родителя.

— Может, как-нибудь приедешь ко мне, когда я обустроюсь там? — предложила женщина.

— Почему нет? — Я сразу согласился. — Если только ты меня пригласишь.

— Конечно! — она смеялась.

Но она не пригласила. А я и не рассчитывал. На самом деле, несмотря на биологическое родство, она мне не своя. Настоящие мама и папа — это те, кто воспитал и взрастил меня. Я их люблю и благодарен им за всё.

Источник: morediva.com

От 200 кг до 65 кг за 365 дней: похудение без ограничения. Часть 3. Избавление от личного "тазика с цементом"

Итак, прошло достаточно времени с момента последнего текста о моей судьбе двухсоткилограммового человека (хотя лично для тебя прошло лишь пару строк, но поверь мне – я изнывала в чистосердечных мыслях)… человека, который смог преодолеть порог в голове и худеть на «трёх китах» любых диет.

Мне был необходим такой человек на моем жизненном пути, но я не встретила его. А жаль…

Нонсенс, но какую бы диету мы не взяли, в ней найдется лишь одно (ну максимум два) правила, которые можно назвать дельными. Все остальное вода. А ведь серьезно, почему ни один диетолог, ни один псевдо «гуру» (как он себя сам называет) в похудении не расскажет нам, простым смертным, истин?!

Почему никто не поможет целой нации справиться с лишними кг просто так и раз и навсегда?! Да потому что это не выгодно. Я о финансовой части, ведь можно не плохо заработать на этом поприще. Вот вам пример. Я ПОХУДЕЛА НА 135 кг (на данный момент) — ЗА ГОД. Так почему бы мне не срубить деньжат и не начать это продавать массово?! Да потому что я, первым делом, хочу помогать, а самостоятельно я наверняка не справлюсь.

Мне был необходим такой человек на моем жизненном пути, но я не встретила его. А жаль… Ведь я могла бы справиться намного быстрее со своими проблемами. Но ничего, сама познала и расскажу тебе, вся такая уверенная, что ты воспользуешься с умом.

Все мы помним и знаем сказку о паровозике, который смог?

Так вот, фигня это, ибо просто захотеть мне всегда было мало, без трёх правил (о первом я уже рассказала в предыдущих постах) — мы не сможем.

Что же мы имеем на данный момент? Мы приблизились к верхушке айсберга моей жизни и поняли, что просто необходимо отличать Голод от Аппетита.

Голод и Аппетит. Мы узнали, что первый из названных — может заставить съесть что угодно, а второй — выборочно, от дуновения ветра подтянет нам запах и мы в момент захотим «это».

Либо второй вариант, мы (как в моем случае) начнём заЖИРать нервы. И никакой врач вам уже тут не поможет. Психолог, психиатр, невропатолог или же диетолог?! Мимо! Только мы сами.

Вы подумаете о спорте?! Тю.. как банально.

Следующий пункт, о котором я бы хотела рассказать, это активность. Речь сейчас не пойдет о многочасовых тренировках и изнурительных занятиях.

Я говорю всего лишь о близости мужчины и женщины. О сексе и о ходьбе. Я слишком ленива для спорта, а вот пройтись или увлечься близостью двух сердец — по мне. Не забудьте включать шагомер. И там, и там)

Пересиливайте себя и двигайтесь постоянно, везде, при любом поводе: будьте сверху, будьте доминантном, активом, да хоть Питером Пеном в ролевой игре. Постарайтесь как можно чаще заниматься любовью. Это необходимо не только для женского здоровья, но и для плавного и гармоничного похудения. Я не даю совет опираясь только на свой опыт. В моем окружении были девушки, чья судьба в весе была схожа с моей (+-50 кг). И что мы имеем? Когда я перевалила с 200 кг до 65 кг, полетели просьбы о помощи. Я помогала.

Я так же разъясняла каждой, что и куда нужно «определить», чтоб не «зудело» в голове желание поглотить мучное или фастфуд перед сном.

И мы справились. У одной-47 кг за 5 месяцев, у второй-19 кг за месяц. Это ли не показатель для того, чтобы продолжить то, что я начала?!

Об активности я хотела бы поговорить подробно, ведь она займёт главную ступень трио к фигуре Вашей Мечты.

Кстати, на мой взгляд, любовь — это самое приятное правило к идеалу. Да и насколько будет счастлива ваша вторая половина.

Но, так было не всегда. Представьте себе 200 кг веса на женщине, которой вроде бы и 25 лет, но выглядит она на все 50+.

Только попрошу не путайте 50 лет прекрасных нимф, которые ухаживают за собой и меня, которая выглядела так, будто ее переехал танк, ее расплющило, а после раздуло как шар.

А вот второй пунктик о ходьбе. Ну тут ничего страшного и ужасного: не нужно ходить спортивным шагом, не нужно торопиться и задыхаться на каждом шагу. Нужно просто ходить. Понемногу, совсем чуть-чуть. От дома к магазину, от дома к лесу, от дома к парку и так далее. Лишь бы вы шли. Думая о том, как прекрасно порхает бабочка с цветка на цветок. Как будет легко идти вам после первых десяти потерянных килограммов. Почувствуйте, как наступаете на землю и представьте просто, как заработали все ваши мышцы. Почувствуйте от пяточек до кончиков волос эту прогулку) влюбитесь в это занятие! Для особо экстремальных, соедините ходьбу и секс) Шучу конечно же, наверное..

«Движение – это жизнь…». Верное высказывание.

Та самая гадюка внутри, под названием «Лень»

Очень часто у людей, чей вес превышает комфортный, образуется та самая гадюка внутри, под названием «Лень». Но присмотритесь внимательнее.. На одном из обучении по правильному питанию, преподаватели называли эту ленивую сущность – «Хитрый жир» и я практически на 99% согласна с данным высказыванием. Это очень тонкий и слащавый голосок внутри тебя, который говорит перед сном о том, что «вот-вот, завтра проснемся и как начнем-начнем! Прям сразу похудеем! Ты просто сейчас не думай о том, что сытая, ведь этот эклер ты завтра же и отработаешь. Что нам с него? Вот завтра, обещаю». А на утро ты просыпаешься с дикой ленью и разбита настолько, что сил нет даже просто привести себя в порядок. И тут он по новой начинает свою песню: «Ну да, мы похоже заболели. Завтра поправимся и начнем. Садись скорее и покушай, моя несчастная». Такой исход может повторяться по кругу раз за разом. Мы теряем свой стержень и гасим свой характер, заливая его жалостью к себе.

Не нужно так, не верьте своему «предателю» внутри, он просто не хочет расставаться с таким уютным и мягким домом. Ведь взяв себя в руки, мало ли, на что ты еще решишься… еще додумаешься построить карьеру и не бояться проявить себя на огромные массы. Когда ж он будет ныть то?! Непорядок.

Думаю, на сегодня хватит размышлений, но мы точно продолжим.

Знай, о царь нашего времени, — вот самое удивительное, что со мной вчера случилось и произошло. Прежде чем встретить горбатого, я был в начале дня на пиру у одного из моих друзей, у которого собралось около двадцати человек из жителей этого города, и среди нас были ремесленники: портные, плотники, ткачи и другие. И когда взошло солнце, нам подали кушанье, чтоб мы поели; и вдруг хозяин дома вошел к нам, и с ним юношачужеземец, красавец из жителей Багдада, одетый в какие ни на есть хорошие одежды и прекрасный, но только он был хромой. И он вошел к нам и приветствовал нас, а мы поднялись перед ним, и он подошел, чтобы сесть, но увидел среди нас одного человека, цирюльника, и отказался сесть и хотел уйти от нас. Но мы схватили этого юнош«, и хозяин дома вцепился в него, и стал заклинать его, и спросил: «Почему ты вошел и уходишь?» И юноша отвечал: «Ради Аллаха, господин мой, не противься мне ни в чем! Причина моего входа в ртом злосчастном цирюльнике, что сидит здесь». И, услышав эти слова, хозяин долга пришел в крайнее удивление и сказал: «Как! этот юноша из Багдада, и его сердце расстроилось из-за этою цирюльника!» А мы посмотрели на юношу и сказали ему: «Расскажи нам, в чем причина твоего гнева на этого цирюльника?»

«О собрание, — сказал тогда юноша, — у меня с этим цирюльником в моем городе Багдаде произошло такое дело: это из-за него я сломал себе ногу и охромел, и я дал клятву, что больше никогда не буду находиться с ним в одном и том же месте или жить в городе, где он обитает, — и уехал из Багдада, и покинул его, и поселился в ртом городе; и сегодняшнюю ночь я проведу не иначе как в путешествии».

«Заклинаем тебя Аллахом, — сказали мы ему, — расскажи нам твою историю!»

И юноша начал (а лицо цирюльника пожелтело): «О люди, знайте, что отец мой был одним из больших купцов Багдада, и Аллах великий не послал ему детей, кроме меня. И когда я вырос и достиг возраста мужей, мой отец преставился к милости великого Аллаха и оставил мне деньги, и слуг, и челядь, и я стал хорошо одеваться и хорошо есть. Но Аллах внушил мне ненависть к женщинам. И в какой-то из дней я шел по переулкам Багдада» и мне встретилась на дороге толпа женщин, и я убежал и спрятался в тупике и присел в конце его на скамейку. И не просидел я минуты, как вдруг около дома, стоявшего там, где я был, открылось, и в нем показалась девушка, подобная луне в полнолуние, равной которой по красоте я не видел, и. она поливала цветы, бывшие на окне. И девушка повернулась направо и налево и закрыла окно и ушла, и ненависть превратилась в любовь, и я просидел все время до заката солнца, исчезнув из мира. И вдруг едет кади нашего города, и впереди него рабы, а сзади слуги; и он сошел и вошел в дом, откуда показалась девушка, — и я понял, что это ее отец. Потом я отправился в свое жилище огорченный и упал, озабоченный, на постель; и ко мне вошли мои невольницы и сели вокруг меня, не зная, что со мной, а я не обратил к ним речи, и они заплакали и опечалились обо мне.

И ко мне вошла одна старуха и увидела меня, и от нее не укрылось мое состояние. Она села у моего изголовья и ласково заговорила со мной и сказала: «О дитя мое, скажи мне, что с тобой случилось, и я сделаю все для того, чтобы свести тебя с возлюбленной». И когда я рассказал ей свою историю, она сказала: «О дитя мое, это дочь кади Багдада, и она сидит взаперти; то место, где ты ее видел, — ее комната, а у ее отца большое помещение внизу; и она сидит одна. Я часто к ним захожу, и ты познаешь единение с нею только через меня, — подтянись же!»

И, услышав ее речь, я открыл свою душу. И мои родные обрадовались в этот день, и наутро я был здоров. И старуха отправилась и вернулась с изменившимся лицом к сказала: «О дитя мое, не спрашивай, что мне было от нее! Когда я сказала ей об этом, она ответила мне: „Если ты, злосчастная старуха, не бросишь таких речей, я, поистине, сделаю с тобою то, что ты заслуживаешь!“ Но я непременно вернусь к ней в другой раз». И когда я услышал это, моя болезнь еще усилилась.

А через несколько дней старуха пришла и сказала: «О дитя мое, я хочу от тебя подарка!» И когда я услышал от нее это, душа вернулась ко мне, и я воскликнул: «Тебе будет всякое благо!» А она сказала: «Вчера я пришла к девушке, и, увидев, что у меня разбито сердце и глаза мои плачут, она сказала мне: «Тетушка, что это у тебя, я вижу, стеснена грудь?» И когда она сказала мне это, я заплакала и ответила: «О госпожа, я пришла к тебе от юноши, который тебя любит, и он из-за тебя близок к смерти». И она спросила (а сердце ее смягчилось): «Откуда этот юноша, о котором ты упомянула?» И я ответила: «Это мой сын, плод моего сердца; он увидел тебя в окне несколько дней назад, когда ты поливала цветы, и, взглянув в твое лицо, обезумел от любви к тебе; и когда я сказала ему в первый раз, что случилось у меня с тобою, его болезнь усилилась, и он не покидает подушек. Он не иначе как умрет, несомненно». И она воскликнула (л лицо ее пожелтело): «И все это из-за меня?» И я отвечала: «Да, клянусь Аллахом! Чего же ты хочешь?» — «Пойди передай ему от меня привет и скажи, что со мной происходит во много раз больше того, что с ним, — сказала она. Как будет пятница, пусть он придет к дому перед молитвой, и когда он придет, я спущусь, открою ему ворота и проведу его к себе, и мы немного побудем вместе с ним; и он вернется раньше, чем мой отец приедет с молитвы».

И когда я услышал слова старухи, мучения, которые я испытывал, прекратились и мое сердце успокоилось. Я дал ей одежды, которые были на мне, и она ушла, сказавши: «Успокой свое сердце»; а я молвил: «Во мне не осталось никакого страдания». И мои родные и друзья обрадовались моему выздоровлению.

И так продолжалось до пятницы. И вот старуха вошла ко мне и спросила о моем состоянии, и я сообщил ей, что нахожусь в добром здоровье, а затем я надела свои одежды и умастился и стал ожидать, когда люди пойдут на молитву, чтобы отправиться к девушке. И старуха сказала мне: «Время у тебя еще есть, и если бы ты пошел в баню и снял свои волосы, в особенности поело сильной болезни, это было бы хорошо». И я ответил ей: «Это правильно, но я обрею голову, а после схожу в баню».

И потом я послал за цирюльником, чтобы обрить себе голову, и сказал слуге: «Пойди на рынок и приведи мне цирюльника, который был бы разумен и не болтлив, чтобы у меня не треснула голова от его разговоров»; и слуга пошел и привел этого зловредного старца. И, войдя, он приветствовал меня, и я ответил на его приветствие, И он сказал мне: «Я вижу, ты отощал телом»; а я отвечал: «Я был болен». И тогда он воскликнул: «Да удалит от тебя Аллах заботу, горе, беду и печали!»

«Да примет Аллах твою молитву!» — сказал я: и цирюльник воскликнул: «Радуйся, господин мой, здоровье пришло к тебе! Ты хочешь укоротить волосы или пустить кровь? Дошло со слов ибн Аббаса — да будет доволен им Аллах! — что пророк говорил: «Кто подрежет волосок в пятницу, от того будет отвращено семьдесят болезней»; и с его же слов передают, что он говорил: «Кто в пятницу поставят себе пиявки, тот в безопасности от потери зрения и множества болезней».

«Оставь эти разговоры, встань сейчас же, обрей мне голову, я человек слабый!» — сказал я; и цирюльник встал и, протянув руку, вынул платок и развернул его, — у вдруг в нем оказалась астролябия с семью дисками, выложенными серебром. И цирюльник взял ее и, выйдя на середину дома, поднял голову к лучам солнца и некоторое время смотрел, а потом сказал: «Знай, что от начала сегодняшнего дня, то есть дня пятницы — пятницы десятого сафара, года шестьсот шестьдесят третьего от переселения пророка (наилучшие молитвы и привет над ним!) и семь тысяч триста двадцатого от времени Александра, — прошло восемь градусов и шесть минут, а в восхождении в сегодняшний день, согласно правилам науки счисления, Марс, и случилось так, что ему противостоит Меркурий, а это указывает на то, что брить сейчас волосы хорошо, и служит мне указанием, что ты желаешь встретиться с одним человеком, и это будет благоприятно, но после случатся разговоры и вещи, о которых я тебе не скажу».

«Клянусь Аллахом, — воскликнул я, — ты надоел мне и сделал мне нехорошее предсказание, а я призвал тебя лишь затем, чтобы побрить мне голову! Пошевеливайся же, выбрей мне голову и не затягивай со мной разговоров!» — «Клянусь Аллахом, — отвечал цирюльник, — если бы ты знал, что с тобой случится, ты бы ничего сегодня не делал. Советую тебе поступать так, как я тебе скажу, ибо я говорю на основании расчета по звездам».

И я сказал: «Клянусь Аллахом, я не видел цирюльника, умелого в науке о звездах, кроме тебя, но я знаю и ведаю, что ты говоришь много пустяков. Я позвал тебя лишь для того, чтобы привести в порядок мою голову, а ты пришел ко мне с этими скверными речами». — «Хочешь ли ты, чтобы я прибавил тебе еще? — спросил цирюльник. — Аллах послал тебе цирюльника-звездочета, сведущего в белой магии, в грамматике, синтаксисе, риторике, красноречии, логике, астрономии, геометрии, правоведении, преданиях и толкованиях Корана, и я читал книги и вытвердил их, принимался за дела и постигал их, выучил науки и познал их, изучил ремесла и усвоил их и занимался всеми вещами и брался за них. Твой отец любил меня за мою малую болтливость, и поэтому служить тебе моя обязанность; но я не болтлив, и не такой, как ты говоришь, и зовусь поэтому молчаливым, степенным. Тебе бы следовало восхвалить Аллаха и не прекословить мне, — я тебе искренний советчик, благосклонный к тебе, и я хотел бы быть у тебя в услужении целый год и чтобы ты воздал мне должное, и я не желаю от тебя платы за это».

И, услышав это от него, я воскликнул: «Ты убьешь меня сегодня, несомненно…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Ночь, дополняющая до тридцати

Когда же настала ночь, дополняющая до тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша сказал цирюльнику: «Ты убьешь меня в сегодняшний день!» И цирюльник ответил: «О господин мой, я тот, кого люди называют Молчальником за малую болтливость в отличие от моих шести братьев, ибо моего старшего брата зовут аль-Бакбук, второго — аль-Хаддар, третьего — Факик, имя четвертого — аль-Куз-аль-Асвани, пятого аль-Фашшар, и шестого — Шакашик, а седьмого зовут ас-Самит [61], — и это я».

И когда цирюльник продлил свои речи, — говорил юноша, — я почувствовал, что у меня лопается желчный пузырь, и сказал слуге: «Дай ему четверть динара, и пусть он уйдет от меня, ради лика Аллаха! Не нужно мне брить голову!» Но цирюльник, услышав, что я сказал слуге, воскликнул: «Что это за слова, о господин! Клянусь Аллахом, я не возьму от тебя платы, пока не услужу тебе, и служить тебе я непременно должен! Я обязан тебе прислуживать и исполнять то, что тебе нужно, и я не подумаю взять с тебя деньги. Если ты не знаешь мне цены, то я знаю тебе цену, и твой отец, да помилует его Аллах великий, оказал нам милости, ибо он был великодушен. Клянусь Аллахом, твой отец послал за мной однажды, в день, подобный этому благословенному дню, и я вошел к нему (а у него было собрание друзей), и он сказал мне:

«Отвори мне кровь!» И я взял астролябию и определил ему высоту и нашел, что положение звезд для него неблагоприятно и что пустить кровь при этом тяжело, и осведомил его об этом; и он последовал моим словам и подождал, а я произнес во хвалу ему:

Пришел к господину я, чтоб кровь отворить ему.

Но вижу, пора не та, чтоб телу здоровым быть.

И сел я беседовать о всяких диковинах,

И знанья свои перед ним я мудро развертывал.

По сердцу ему пришлось внимать мне, и молвил он:

«Ты знанья прошел предел, о россыпь премудрости!»

И я отвечал: «Когда б не ты, о владыка всех,

Излил на меня познанья, не был бы мудрым я.

Владеешь ты щедростью, и даром, и милостью,

О кладезь познания, рассудка и кротости!«

И твой отец пришел в восторг и кликнул слугу и сказал ему: «Дай ему сто три динара и одежду!» — и отдал мне все это; а когда пришел похвальный час, я отворил ему кровь. И он не прекословил мне и поблагодарил меня, и собравшиеся, которые присутствовали, поблагодарили меня. И после кровопускания я не мог молчать и спросил его: «Ради Аллаха, господин мой, чем вызваны твои слова: „Дай ему сто три динара“?» И он ответил: «Динар за звездочетство, динар за беседу и динар за кровопускание, а сто динаров и одежду — за твою похвалу мне».

«Да помилует Аллах моего отца, который знал подобного тебе!» — воскликнул я; и этот цирюльник рассмеялся и сказал: «Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммед — посол Аллаха! Слава тому, кто изменяет, по сам не изменяется! Я считал тебя разумным, но ты заговариваешься от болезни. Сказал Аллах в своей великой книге: «Подавляющие гнев и прощающие людям», — и ты во всяком случае прощен. Я не ведаю причины твоей поспешности, и ты знаешь, что твой отец и дед ничего не делали без моего совета. Ведь сказано: советчик достоин доверия, и не обманывается тот, кто советуется; а одна поговорка говорит: у кого нет старшего, тот сам не старший. Порт сказал:

Когда соберешься, что нужно, свершить,

Советуйся с мудрым и слушай его. Ты не найдешь никого, более сведущего в делах, чем я, и я стою на ногах, прислуживая тебе, и ты мне не наскучил, — так как же это я наскучил тебе? Но я буду терпелив с тобою ради тех милостей, которые оказал мне твой отец«.

«Клянусь Аллахом, о ослиный хвост, ты затянул свои разговоры и продолжил надо мной свою речь! Я хочу, чтобы ты обрил мне голову и ушел от меня!» — воскликнул я. И тогда цирюльник смочил мне голову и сказал: «Я понимаю, что тебя охватила из-за меня скука, но я не виню тебя, так как твой ум слаб и ты ребенок, и еще вчера я сажал тебя на плечо и носил в школу». — «О брат мой, заклинаю тебя Аллахом, потерпи и помолчи, пока мое дело будет сделано, и иди своей дорогой!» — воскликнул я и разорвал на себе одежды. И, увидев, что я это сделал, цирюльник взял бритву и начал ее точить, и точил ее, пока мой ум едва не покинул меня, а потом он подошел и обрил часть моей головы, после чего поднял руку и сказал: «О господин, поспешность — от дьявола, а медлительность — от милосердия! И он произнес:

Помедли и не спеши к тому, чего хочешь ты,

И к людям будь милостив, чтоб милость к себе найти,

Над всякою десницею десница всевышнего,

И всякий элодей всегда злодеем испытан был«.

«О господин мой, — сказал он потом, — я не думаю, чтобы ты знал мое высокое положение: моя рука упадет на головы царей, эмиров, везирей, мудрецов и достойных, ибо мне сказал поэт:

Ремесла — что нити камней дорогих,

А этот цирюльник — что жемчуг средь них«

Вознесся над мудрыми он высоко

И держит под дланями главы царей«.

И я воскликнул: «Оставь то, что тебя не касается, ты стеснил мою грудь и обеспокоил мое сердце!» А цирюльник спросил: «Мне кажется, ты торопишься?» — «Да, да, да!» — крикнул я; и тогда он сказал: «Дай себе время: поспешность — от сатаны, и она порождает раскаяние и разочарование. Сказал кто-то — приветствие и молитва над ним! — лучшее из дел то, в котором проявлена медлительность! А мне, клянусь Аллахом, твое дело внушает сомнение. Я желал бы, чтобы ты мне сообщил, на что ты вознамерился: я боюсь, что случится нечто другое. Ведь до времени молитвы осталось три часа. Я не хочу быть в сомнении насчет этого, — добавил он, но желаю знать время наверное, ибо, когда мечут слова в неведомое, — это позор, в особенности для подобного мне, так как среди людей объявилась и распространилась слава о моих достоинствах, и мне не должно говорить наугад, как говорят обычно звездочеты».

И он бросил бритву и, взяв астролябию, пошел под солнце и долгое время стоял, а потом возвратился и сказал мне: «До времени молитвы осталось три часа — ни больше, ни меньше».

«Ради Аллаха, замолчи, — воскликнул я, — ты пронзил мою печень!» И цирюльник взял бритву и стал точить ее, как и в первый раз, и обрил мне часть головы и сказал: «Я озабочен твоей поспешностью, и если бы ты сообщил мне о ее причине, это было бы лучше для тебя: ты ведь знаешь, что твой отец и дед ничего не делали, не посоветовавшись со мною». И я понял, что мне от него нет спасения, и сказал себе: «Пришло время молитвы, а я хочу пойти к девушке раньше, чем народ выйдет с молитвы. Если за держусь на минуту — не знаю, каким путем войти к ней!»

«Сократись и оставь эти разговоры и болтовню, — сказал я, — я хочу пойти на пир к одному из моих друзей». И цирюльник, услышав упоминание о пире, воскликнул: «Этот день — день благословенный для меня! Вчера я пригласил несколько моих приятелей и забыл позаботиться и приготовить им что-нибудь поесть, а сейчас я подумал об этом. О, позор мне перед ними!» — «Не заботься об этом деле, раз ты узнал, что я сегодня на пиру, — сказал я. — Все, что есть в моем доме из кушаний и напитков, будет тебе, если ты закончишь мое дело и поспешишь обрить мне голову».

«Да воздаст тебе Аллах благом! Опиши мне, что у тебя есть для моих гостей, чтобы я знал это», — сказал цирюльник; и я ответил: «У меня пять родов кушанья, десять подрумяненных кур и жареный ягненок». — «Принеси это, чтобы мне посмотреть!» — воскликнул цирюльник; и я велел принести все это. И, увидев кушанья, он сказал мне: «Остаются напитки!» — «У меня есть», — отвечал я; и цирюльник воскликнул: «Принеси их!» И я принес их, и он сказал: «Ты достоин Аллаха! Как благородна твоя душа! Но остаются еще курения и благовония». И я дал ему сверток, где был алоэ и мускус, стоящие пятьдесят динаров.

А времени стало мало, и моя грудь стеснилась, и я сказал ему: «Возьми это и обрей мне всю голову, и заклинаю тебя жизнью Мухаммеда, — да благословит его Аллах и да приветствует!» Но цирюльник воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не возьму этого, пока не увижу всего, что там есть!» И я приказал слуге развернуть сверток, и цирюльник выронил из рук астролябию и, сел на Землю, стал рассматривать благовония, куренья и алоэ, бывшие в свертке, пока у меня не стеснилась грудь. А потом он подошел, взял бритву и, обрив небольшую часть моей головы, произнес:

«Ребенок растет таким, каким был его отец;

От корня, поистине, вздымается дерево.

Клянусь Аллахом, о дитя мое, — сказал он, — не знаю, благодарить ли тебя, или благодарить твоего отца, так как весь мой сегодняшний пир это часть твоей милости и благодеяния. Но у меня нет никого, кто бы этого заслуживал, — у меня почтенные господа вроде Зваута — баневладельца, Салия — зерноторговца, Салита — торговца бобами, Суайда — верблюжатника, Сувейда — носильщика, Абу-Мукариша — банщика, Касима — сторожа и Карима — конюха, Пкриши — зеленщика, Хумейда — мусорщика; и среди них нет человека надоедливого, буйного, болтливого или тягостного, и у каждого из них есть пляска, которую он пляшет, и стихи, которые он говорит. Но лучше в них то, что они, как твой слуга и невольник, не Знают многоречивости и болтливости. Владелец бани — тот поет под бубен нечто волшебное и пляшет и распевает: «Я пойду, о матушка, наполню мой кувшин!» Зерноторговец показывает уменье еще лучшее: и пляшет и поет: «О плакальщица, владычица моя, ты ничего не упустила!» — и у всех отнимает душу, — так над ним смеются. А мусорщик так поет, что останавливает птиц: «Новость у моей жены — точно в большом сундуке», и он красавец и весельчак, и о его красоте я сказал:

«За мусорщика я жизнь отдам из любви к нему.

Сколь нежен чертами он и гибок, как ветка!

Однажды его судьба послала, и молвил я

(А страсть то росла во мне, то снова спадала):

«Разжег в моем сердце ты огонь!» И ответил он:

«Не диво, что мусорщик вдруг стал кочегаром».

И каждый из них в совершенстве развлекает ум веселым и смешным. Но рассказ — не то, что лицезрение, — добавил он, — и если ты предпочтешь явиться к нам, это будет любезнее и нам и тебе. Откажись от того, чтобы идти к твоим друзьям, к которым ты собрался; на тебе еще видны болезни, и, может быть, ты пойдешь к людям болтливым, которые говорят о том, что их не касается, или среди них окажется болтун, и у тебя заболит горло«.

«Это будет когда-нибудь в другой день, — ответил я к засмеялся от гневного сердца. — Сделай мое дело, и я пойду, хранимый Аллахом всевышним, а ты отправляйся к своим друзьям: они ожидают твоего прихода».

«О господин, — сказал цирюльник, — я хочу только свести тебя с этими прекрасными людьми, сынами родовитых, в числе которых нет болтунов и многоречивых. С тех пор как я вырос, я совершенно не могу дружить с чем, кто спрашивает о том, что его не касается, и веду дружбу лишь с теми, кто, как я, немногословен. Если бы ты сдружился с ними и хоть один раз увидал их, ты бы оставил всех своих друзей». — «Да завершит Аллах благодаря и твою радость! Я непременно приду к ним в какой-нибудь день», сказал я. И цирюльник воскликнул: «Я хотел бы, чтобы это было в сегодняшний день! Если ты решил отправиться со мною к моим друзьям, дай мне снести к ним то, что ты мне пожаловал, а если ты непременно должен идти сегодня к твоим приятелям, я отнесу эти щедроты, которыми ты меня почтил, и оставлю их у моих друзей, — пусть едят и пьют и не ждут меня, — а затем я вернусь к тебе и пойду с тобою к твоим друзьям. Между мной и моими приятелями нет стеснения, которое помешало бы мне их оставить; я быстро вернусь к тебе и пойду с тобою, куда бы ты ни отправился». — «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! — воскликнул я. Иди к твоим друзьям и веселись с ними и дай мне пойти к моим приятелям и побыть у них сегодня: они меня ждут». — «Я не дам тебе пойти одному», отвечал цирюльник. И я сказал: «Туда, куда я иду, никто не может пойти, кроме меня». Но цирюльник воскликнул: «Я думаю, ты условился с какой-нибудь женщиной, иначе ты бы взял меня с собою. Я имею на это больше права, чем все люди, и я помогу тебе в том, что ты хочешь; я боюсь, что ты пойдешь к чужой женщине и твоя душа пропадет. В этом городе, Багдаде, никто ничего такого не может делать, в особенности в такой день, как сегодня, п наш вали в Багдаде — человек строгий, почтенный».

«Горе тебе, скверный старик, убирайся! С какими словами ты ко мне обращаешься!» — воскликнул я. И цирюльник сказал: «О глупец, ты думаешь: как ему не стыдно! — и таишься от меня, но я это понял и удостоверился в этом, и я хочу только помочь тебе сегодня сам.

И я испугался, что мои родные и соседи услышат слога цирюльника, и долго молчал. А нас настиг час молитвы, и пришло время проповеди; и цирюльник кончил брить мне голову, и я сказал ему: «Пойди к твоим друзьям с этими кушаньями и напитками; я подожду, пока ты вернешься, и ты пойдешь со мною».

И я не переставал подмазывать этого проклятого и обманывать его, надеясь, что он, может быть, уйдет от меня, но он сказал: «Ты меня обманываешь и пойдешь один и ввергнешься в беду, от которой тебе нет спасения. Аллахом заклинаю тебя, не уходи же, пока я не вернусь, и я пойду с тобой и узнаю, как исполнится твое дело». — «Хорошо, не заставляй меня ждать», — сказал я; и этот проклятый взял кушанья, напитки и прочее, что я дал ему, и ушел от меня, и отдал припасы носильщику, чтобы тот отнес их в его дом, а сам спрятался в каком-то переулке. А я тотчас же встал (а муэдзины уже пропели приветствие пророку) и надел свои одежды и вышел один, и пришел в тот переулок и встал возле дома, в котором я увидал девушку, и оказалось, что та старуха стоит и ждет меня. И я поднялся с нею в покой, где была девушка, и вошел туда, и вдруг вижу: владелец дома возвратился к свое жилище с молитвы и вошел в дом и запер ворот . И я взглянул из окна вниз и увидел, что этот цирюльник — проклятье Аллаха над ним! — сидит у ворот. «Откуда этот черт узнал про меня?» — подумал я; и в эту минуту, из-за того что Аллах хотел сорвать с меня покров своей защиты, случилось, что одна из невольниц хозяина дома совершила какое-то упущение, и он стал ее бить, и она закричала, и его раб вошел, чтобы выручить ее, но хозяин побил его, и он тоже закричал. И проклятый цирюльник решил, что хозяин дома бьет меня, и закричал, и разорвал на себе одежду, и посыпал себе голову землею, и стал вопить и взывать о помощи. А люди стояли вокруг него, и он говорил: «Убили моего господина в доме кади!»

Потом он пошел, крича, к моему дому, а люди шли за ним следом и оповестили моих родных и слуг; и не успел я опомниться, как они уже подошли в разорванной одежде, распустив волосы и крича: «Увы, наш господин!» А этот цирюльник идет впереди них, в разорванной одежде, и кричит, а народ следует за ним. И мои родные все кричали, а он кричал среди шедших первыми, и они вопили: «Увы, убитый! Увы, убитый!» — и направлялись к тому дому, в котором был я.

И хозяин дома услышал шум и крик у ворот и сказал кому-то из слуг: «Посмотри, что случилось». И слуга вышел и вернулся к своему господину и сказал: «Господин, у ворот больше десяти тысяч человек, и мужчин и женщин, и они кричат: „Увы, убитый!“ — и показывают на наш дом». И когда кади услышал это, дело показалось ему значительным, и он разгневался и, поднявшись, вышел и открыл ворота. И он увидел большею толпу и оторопел и спросил: «О люди, в чем дело?» И мои слуги закричали ему: «О проклятый, о собака, о кабан, ты убил нашего господина!» И кади спросил: «О люди, а что сделал ваш господин, чтобы мне убить его?..»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Тридцать первая ночь

Когда же настала тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что кади спросил: «Что сделал ваш господин, чтобы мне убить его? Вот мой дом перед вами».

И цирюльник сказал ему: «Ты сейчас бил его плетьми, и я слышал его вопли». — «Но что же он сделал, чтобы мне убить его, и кто его ввел в мой дом, и куда, и откуда?» — спросил кади. И цирюльник воскликнул: «Не будь скверным старцем! Я знаю эту историю и все обстоятельства. Твоя дочь любит его, и он любит ее, и когда ты узнал, что он вошел в твой дом, ты приказал твоим слугам, — и они его побили. Клянусь Аллахом, или нас с тобою рассудит только халиф, или выведи к нам нашего господина, чтобы его родные взяли его раньше, чем я войду и выведу его от вас и ты будешь пристыжен».

И кади ответил (а он говорил словно взнузданный, и его окутал стыд перед людьми): «Если ты говоришь правду, входи сам и выведи его».

И цирюльник одним прыжком вошел в дом; и, увидев, что он вошел, я стал искать пути к выходу и бегству, но не нашел его раньше, чем увидел в той комнате, где я находился, большой сундук. И я влез туда и закрыл над собой крышку и задержал дыхание. А цирюльник вошел в комнату и, едва войдя туда, снова стал меня искать и принялся соображать, в каком я месте, и, повернувшись направо и налево, подошел к сундуку, где я был, и понес его на голове, — и все мое мужество исчезло. Цирюльник торопливо пошел; и поняв, что он не оставит меня, я открыл сундук и выбросился на землю и сломал себе ногу. И ворога распахнулись, и я увидел у ворот толпу.

А у меня в рукаве было много золота, которое я приготовил для дня, подобного этому, и для такого дела, как это, — и я стал сыпать это золото людям, чтобы они отвлеклись им. И люди стали хватать золото и занялись ими, а я побежал по переулкам Багдада направо и налево, и этот проклятый цирюльник бежал за мной, и куда бы я ни входил, цирюльник входил за мною следом и говорил: «Они хотели огорчить меня, сделав зло моему господину! Слава Аллаху, который помог мне и освободил моего господин? из их рук! Твоя неосмотрительность все время огорчала меня; если бы Аллах не послал меня тебе, ты бы не спасся от беды, в какую попал, и тебя бы ввергли в бедствие, от которого ты никогда бы не спасся. Сколько же ты хочешь, чтобы я для тебя жил и выручал тебя? Клянусь Аллахом, ты погубил меня своею неосмотрительностью, а ты еще хотел идти один! Но мы не взыщем с тебя за твою глупость, ибо ты малоумен и тороплив».

«Мало тебе того, что случилось, — ты еще бегаешь за мною и говоришь мне такие слова на рынках!» — воскликнул я, и душа едва не покинула меня из-за сильного гнева на цирюльника. И я вошел в хан, находившиеся посреди рынка, и попросил защиты у хозяина, и он не пустил ко мне цирюльника. Я сел в одной из комнат и говорил себе: «Я уже не могу расстаться с этим проклятым цирюльником, и он будет со мною и днем и ночью, а у меня нет духу видеть его лицо!»

И я тотчас же послал за свидетелями и написал завещание своим родным, и разделил свои деньги, и назначил за этим наблюдающего, и приказал ему продать дом и земли, и дал ему указания о больших и о малых родичах, и выехал, и с того времени я странствую, чтобы освободиться от этого сводника. Я приехал и поселился в вашем городе и прожил здесь некоторое время, и вы пригласили меня, и вот я пришел к вам и увидел у вас этого проклятого сводника на почетном месте. Как же может быть хорошо моему сердцу пребывать с вами, когда он сделал со мною такие дела и моя нога из-за него сломана?«

И после этого юноша отказался есть; и, услышав его историю, мы спросили цирюльника: «Правда ли то, что говорит про тебя этот юноша?» И он отвечал: «Клянусь Аллахом, я сделал это с ним вследствие моего знания, разума и мужества, и если бы не я, он бы, наверно, погиб. Причина его спасения — только во мне, и хорошо еще, что пострадала его нога, но не пострадала его душа. Будь я многоречив, я бы не сделал ему добра, но вот я расскажу вам историю, случившуюся со мною, и вы поверите, что я мало говорю и нет во мне болтливости в отличие от моих шести братьев.

Вячеслав АР-СЕРГИ

БАБКИНЫ ПАМЯТКИ

Рассказ

С детства привычкой маюсь: всё бы мне за работой насвистывать. Что вилы в руках, что топор – свистеть бы мне да посвистывать.

И на тебе, нарвался…

 – Эхма, маленький негодник! Всю удачу свою да талан и высвистнешь, – журила бабушка. – Дело-то, оно ведь, соловушко, заботой, а не свистом ставится…

 – Ну, бабуль… Мне ведь мою работу делать, что со свистом, что без него! И у всех так-то: абы справился, а то – как и почему, и кто помог: лешак или Боженька твой, – кому какое дело? – ерепенился я.

 – Не юродствуй, неслух! Не нами обычаи заведены, деды-прадеды нас не глупее были, всякой весточке знали местечко…

…Добро бы, если бы она всё это только мне в уши пела. Нет, она и за уши не против была – в прямом так-таки смысле.

Гнал я как-то скотину с луга да и, заслышав жаворонка, серебряную капелюшку, сам стал: фюить-фю-ить! тьох-тьох-тьох! – руладами-то да переливами… Душа поёт! Вот, кажись, тронь кто рядом баян лихими переборами, либо гитарой зазвени – не плоше того высвищу…

Словом, хоть некому было, кроме барашек да коров, мой дар божий оценить, увлекся я. Утратил бдительность. А бабка-то, едва вошел я во двор с самодельной своей музыкой, – цоп меня за ухо! И пошла мотать моей головой из стороны в сторону, слёзы у меня брызнули, а она приговаривает:

 – Дак ты что, дитенок? Да это кто же скотину свистом погоняет, над живой душой её изгаляется?! А что старики тебе говорят? А надо их слушаться или нет? Будет этому конец… будет… будет… будет?

 – Бу-у… – в голос залился я, и бабкины пальцы разжались.

 – Смертней смертного грех этот, – объяснила она мне позже, когда я, управясь со слезами и блюдцем выставленного на мировую медка, ощупывал вспухшие свои «лопухи». – Посвисти около скотины – и ослабнет она, от чужого сглазу пропадет. Настырный ты… Ну ладно, вороти по-своему, да только тогда, когда и старших и предков наших умом-разумом превзойдешь! А разве это возможно, сообрази-ка сам, чтоб больше самого Шудзя, основателя древнего нашего рода, знать да ведать… То-то, шалопут!

Оценив в буквальном смысле ушами бабкину науку, скотину я больше свистом не погонял. Но, видать, и бабка о святотатстве моем помнила крепко и все время поджидала рецидива, не спуская теперь воспитательного своего ока с меня повсюду, где только могла меня им достичь. В том числе и на сенокосе.

Дело это в деревне самое общественное: стар и млад на лугу. Без моей бабки куда ж? С литовкой-то уже тяжеленько ей, а ворошить траву в самый раз. Я ж со старшими стог мечу, и уж доволен да горд – слов нет! Штука тонкая, не всякий гож, а мне вот доверили… Жаль, бабка издали бдит. Так и целит глазом, как курица на червяка. Думает, невдомек, что она там себе про меня соображает. Ха-ха! Да то и соображает: ах, испортит, шайтанёнок, всю кашу, забудет, что говорено: «не свисти, разбудишь большую грозовую тучу, что спит за Утар-лесом…».

Этой самой тучей она мне вчера вечером просто дыхнуть не давала: приманишь да разбудишь, не свисти да не свисти… Больно надо! Гляди лучше, бабуль, какое сено славное, цветком да листком перевито, да суховито, да духовито… Фиу-лиу-лиу… Да как работа спорится… Тьох-тьох-тьох… Жир-жир-жин!.. Как душа поёт… Фью-фью-фью… Тьфу ты, леший! Это ж надо: все-таки не удержался я, засвистел втихомолку, для самого себя неожиданно. А там и – шире и громче…

А скирда-то на глазах пухнет, прёт из-под земли, как тулово здоровеннущего гриба, выше и выше. Теперь односельчане вкруг неё мурашами снуют. И все бы любо-дорого, только небо с чего-то притуманилось, тенью подёрнулось, и дохнуло из-за Утар-леса пронзительным холодком. А потом сухо так зашуршало, словно две ржавые железяки друг о друга потерлись. А вот и глухо охнуло, вот и прогремело вдали. И словно пошла пыхтеть в огромном котле спеющая каша: бултыр-бул-тыр, плюм-плям… Вот она, туча-то, выставила из-за леса голову свою тяжёлую и литую, словно из горячей смолы только что отлитую. Бычья голова эта уставила на нас сухие свои, кровью налитые глаза и взревела: «Му-у… Мне спать не давать?! Со-кру-шу-у-у!!!».

 – Суседи, поворачивайся! Не хватить бы нам дожжа в сенцо, – Лепон, бригадир наш однорукий, машет рукой, сам вилы, словно ружье, наперевес схватил. Бога и мать пречистую вспоминает, торопит, а туча-бык уже тащится, прёт на стог: тра-та-тах!

И повлажневший воздух принялся уже пошвыривать комья сена, свинцовую рябь, а за ней и волну белоголовую по Позими покатил. И песню однотонную запел-затянул в камышах речных, бродяга…

…Стог мы все же дометать успели. И едва бросили на него последние навильники травы, как будто лопнул над нами темный войлок низкого неба. Дождь сыпнул крупно и отвесно. Все – кто куда так и порскнули: под телегу, в гущину кустов, под стог… Хохочут, кое-кто одежку мокрую отжимает. Бабка, понятно, рядышком со мной от дождя таится…

– Ну, сделал свое дело, шалопут?.. Доволен ли? – тычет она мне в загривок своим когтистым кулачком. Тонкие губы строго сведены в ниточку. В сердцах выжимает айшет, передник.

– Да бабуль, ты что, в самом деле? Дались тебе эти байки-россказни! – обидно мне, тошнёхонько. – Неужто я посвистал малость, да такую тучищу этим сюда и приманил?

– А кто же еще-то? Ты черов* взбудил, а они большую тучу под бока растолкали, из-за Утаровского леса её сюда и спровадили – прямо к нам!

 – Здрасьте, объяснила… Ты, бабусь, меня, как маленького, до сих пор сказками потчуешь. Не они ли и помогли нам так споро со стогом управиться, побасенки твои?

 – Не смей! – Бабка жарче молнии опалила меня глазами, молодыми и тёмными: – Какие еще тебе сказки?! В приметах да заветах – ум людской да память человечья! За ними люди, предки наши стоят, удмурты за ними, навсегда по реке жизни ушедшие… Ботало ты, ботало! – обругала меня бабка и шагнула в плотную пелену дождя.

– Бабушка-песянай! Ну прости, бабусенька! Не хотел я… – ринулся я за нею и тут же промок до нитки. Благо, дождь был теплый и какой-то ласково-мохнатый. Слова не ответив, бабка шла впереди, молчком мы и добрались до дому.

…Долго, неделю целую, учила и мучила меня своим молчанием моя бабка. И костерил же я себя за дурь мою: чего, спрашиваю, вздумал над старенькой потешаться? Ни обычаем, ни по честной совести в народе нашем такое не водится. Но после нашел подход и искупление: наладил ее старенькую прялку, отшлифовал стеклом, лаком покрыл… Оттаяла бабуля моя. Но слово крепкое и зарок взяла: не сметь мне больше впредь над старыми обычаями потешаться. Чтобы навек заказал себе собственную удачу и настоящую цену всякого дела свистом по ветру да по свету без толку рассеивать. Ну, и дал я ей такое слово. Зарёкся, в общем…

***

…Вот и годы мои на осень поворотило. И того дальше. Пали на виски мои белые снеги, да так и не стаяли. И студёно стало им, вискам моим, от этого неталого снега времени…

Бабка же стала тяжко и долго недомогать. Сдали силы, надломленные вечным немилосердным трудом. И в войну кипятку жизни крутого хватила, и после горяченького досыта нахлебалась. Вот и приглядела местечко на печи, редко спускаясь теперь по приступам, недостачу тепла в дремлющей крови стала у кирпичей на лежанке поспрашивать. Сама говаривала: подо мной, де, теперь и скамейка не согреется…

«Время человеку цыплят кормить» – называют эту пору жизни в нашем народе. Только, дескать, сил и осталось, чтобы справлять это нехитрое дело. А у бабули моей даже и на него мочи не стало, сидела в избе. Частенько теперь кутал я ее потеплее, словно младенца, и выносил на руках подышать свежим воздухом. Она стеснялась и охала, крепко обнимала мою шею иссохшими, туго обвитыми венами ручками, неприметно поплакивала, но на вольную волю тянулась. И сегодня вот, едва тронуло первым теплом снега, дохнула на окрестности молодым задорным дыханием весна, одел я бабусю поосновательнее, вынес во двор… Да, на глазах иссыхало и таяло её тщедушное тельце, все меньше клокотало в нём жизни. Кусая губы, пряча глаза, усадил я бабулю в вынесенное из горенки кресло…

 – Пошли тебе, Господи, детонька… – торопливо втягивая воздух, благодарила она.

Бабка ты… бабуля моя… Натянулась на острых скулах кожа, глаза поблекли, словно зола на погасшем костре…

 – Ты, детонька, не гляди на меня, старую, ты работу свою работай…

 – Хорошо, бабуля…

…Взял я топор, да калитку, что в огород ведет, чинить принялся. Худо затворяется, надо боковины пообтесать. Ну, и досточку эту вот не минет менять… И эту… и вот эту тоже… Словом, вник в дело, озаботился, а бабулю, похоже, поговорить потянуло.

 – Дитенок, слышь-ко, чего скажу?

 – Ну-ка, ну-ка…

 – Это вот с таких как я людей раньше, наверное, алангасаров-чудищ* понапридумывали. Излом да вывих, глянуть страшно. Единым днем все в жизни меняется, – конфузливо и виновато усмехается она и – меня ли, себя ли самоё? – спрашивает: – Это сколько же раз калитку ту самую мне отворять да закрывать пришлось? Скрип-скрип, стук-стук…

 – Много, бабуль… Несчетно раз. И впредь отворять-затворять будешь, – успокоительно заверяю я.

 – Да уж нет, видать, дитенок… Годы не уроды, их, как вон досточки-то твои, не переменишь…

 – Что с тобою сегодня, бабушка? Сейчас только жить да радоваться. Ну, и учёные, знаешь, сейчас всем миром бьются, как жизнь человеческую продлить. Учёные головы сообразят что-нибудь…

– Пушшай продлевают. Во здравие. Не мне уж. Устала… Ох, притомилась я, дитенок! Душенька моя устала…

 – Все ладно будет, бабуля! – я смаху воткнул топор в столб. – На днях вот в город поедем, в больницу. Это не наш райздрав – врачи хорошие, во всех хворостях разберутся. Гляди, плясать эшшо пойдешь!

– Отплясала я свое, дитенок… – тихо усмехается бабушка. – Мои дороги домерены, видать. Тело тут эшшо, а душа.. она, миленький, уж к рекам тронулась, к рекам…

– Фершал, што ли, позавчера сказал? – паникую я.

– Да уж он-то… Он, может, и знает, да не скажет. Ты мне сказал, ты, детонька!

– Я-а?! Когда? Бабуль, с тобой ладно ли? – я тороплюсь к ней, уязвленный ее словами в самое сердце.

– А сейчас вот сию минуточку и сказал… И твое ведь, дитенок, времечко бежит, катится. Посвистывать, свистать-то во время работы забыл, а? – тихо и лукаво смеётся она. – Канула твоя песенная пора, время соловьиное. А твоя канула – что уж о моей говорить? Ты слышь-ко, вот бы чего… Ты бы, дитенок, – сегодня прекословить не стану я, не стану, – ты бы посвистал маленько, а? Ну, хоть нашу «Ялыке», плясовую-то? Не пообидь, потешь напоследок…

…Бабка ты, бабуля моя – песянай*… Оно и посвистать бы, потешить – да отчего-то язык присох к гортани?..

================================
         Удмуртские слова:
         черы – бесы, мелкая нечисть;
         алангасары
 – великаны, отрицательные силы в фольклоре удмуртского народа;
         песянай – бабушка по матери.
 


Adblock
detector