Я все выдержу рассказ

В украине ежедневно растет количество больных коронавирусом. среди них есть и те, кто уже болел несколько месяцев назад. по информации

В Украине ежедневно растет количество больных коронавирусом. Среди них есть и те, кто уже болел несколько месяцев назад. По информации Центра общественного здоровья, по состоянию на март таких людей было более 1300. 

Почему так случается, и от чего зависит, заболеет человек во второй раз — в нашем материале.  

«Во мне как будто закипает чайник»

38-летняя харьковчанка Ольга впервые заболела коронавирусом в конце декабря прошлого года. Тогда болезнь протекала легко: температура 37,4, усталость, кашель и насморк. Вкус и обоняние не пропадали. Правда, были нарушения сна, изменения настроения, поднималось давление. 

«Почти как простуда, но с положительным ПЦР-тестом», — говорит Ольга. 

После 20 дней болезни Ольга сдала ИФА-тест. Он показал, что вируса в крови нет, но и антитела не сформировались. 

«Мне еще говорили, что если бы я в реанимации полежала, тогда бы антитела точно были», — вспоминает она. 

В марте, женщина заболела снова. Сначала подумала, что простудилась. Хотя на этот раз температура повысилась до 38,5.  

«Такая высокая температура для меня нехарактерна. Сердце выскакивало из груди. А хрипы были такие, что казалось, словно во мне закипает чайник», — рассказывает Ольга.

Харьковчанка Ольга переболела коронавирусом в декабре 2020-го и в марте 2021 года

Фото

:

Olga Nesterenko/Facebook

Она сдала анализы и сделала рентген. В его заключении говорилось, что у женщины двусторонняя вирусная пневмония, которую вызвал COVID-19. 

«Если сравнивать, то мне кажется, что в первый раз я и не болела. А второй раз — паника, упадок сил, воспаление легких», — вспоминает она.

На этот раз о себе дали знать сопутствующие болезни — у Ольги постоянно поднималось давление, и она не могла его сбить, был гипертонический криз, проблемы с сердцем. 

«Стоял ли вопрос, чтобы положить меня в больницу? Во-первых, не было мест. А во-вторых, сатурация не падала ниже 96. А это не показание к госпитализации», — объясняет женщина. 

Сейчас Ольга фактически выздоровела. Но до сих пор должна принимать таблетки от сердца. В заключении врача говорится, что у нее постковидный синдром. 

О возможности заболеть третий раз Ольга говорит со страхом: «Я просыпаюсь утром уже уставшей. А ночью как бы ни была утомлена, а спать не могу. Если будет еще и третий раз, не знаю, как я это выдержу».

Семейный врач Дарина Дмитриевская переболела в ноябре и еще раз — через два месяца

Фото

:

Дарина Дмитриевская/Facebook

«Антитела меня бы не уберегли»

Семейный врач Дарина Дмитриевская также переболела COVID-19 дважды: в ноябре и еще раз — через два месяца.

В ее случае повторная болезнь тоже была тяжелее: с температурой, слабостью, нарушениями со стороны желудочно-кишечного тракта, позже — с вирусным конъюнктивитом.

«Во второй раз у меня была высокая вирусная нагрузка. Заболела маленькая дочка, и я была с ней в тесном контакте. Доза вируса была огромная, поэтому, думаю, никакие антитела меня бы не уберегли» — рассказывает Дарина. 

Во время встречи с вирусом организм активирует механизмы защиты. Это может быть клеточный иммунитет. Он обеспечивается сильным увеличением количества специальных клеток в организме, которые могут узнавать и уничтожать чужеродный агент, например, вирус. 

После перенесенной болезни часть этих специальных клеток остается в организме, формируя иммунную память. Именно она позволяет при повторном контакте с вирусом переболеть легче и быстрее, а продолжительность такой защиты может быть от нескольких месяцев до нескольких лет.

Кроме клеточного, может быть гуморальный иммунитет это и есть антитела к вирусу, который вторгается в организм. 

В течение первой недели после появления симптомов вырабатываются антитела класса IgА. Позже появляются антитела класса IgМ. А потом вырабатываются иммуноглобулины класса IgG, которые могут сохраняться от 2 до 4 месяцев, и их количество зависит от того, насколько тяжело человек переболел. Именно этот тип антител защищает от повторного инфицирования. 

Врач-инфекционист Федор Лапий рассказывает, что у ученых пока нет ответа на то, каким должен быть защитный уровень антител к COVID-19, чтобы человек не заболел повторно: «Я знаю, каким должен быть защитный уровень антител к дифтерии и столбняку, но не к COVID-19».

Семейный врач Дмитриевская отмечает, что повторно заразившийся человек необязательно будет переносить болезнь тяжелее. Предсказать, как поведет себя коронавирус, тяжело. За все время пандемии к ней обращались до десяти таких пациентов, и у каждого тяжесть заболевания была разной. 

«Любая инфекция, любая болезнь на фоне того, что была интоксикация, что были истощены силы организма, может проявляться гораздо сильнее. Но как будет в конкретном случае — вопрос для масштабных исследований», — объясняет Дарина

Еще два месяца после болезни врач восстанавливалась. Чувствовала себя слабой, у нее были апатия и тахикардия, работать было трудно. Хотя в первый раз она вышла на работу сразу после самоизоляции.

«Одно дело, когда у тебя здоровый организм, который долгое время не болел и впервые заболел ковидом. А другая ситуация — когда зима, стрессы и к тому же еще и повторное инфицирование», — заключает она.

Семейная врач Дарина Дмитриевская поолучает укол вакцины против COVID-19

Фото

:

Дарина Дмитриевская/Facebook

Спасет ли вакцина от повторного заражения?

По результатам исследования датских ученых, опубликованного в медицинском журнале The Lancet, люди старше 65 лет почти вдвое чаще склонны к повторному инфицированию по сравнению с молодежью. 

Ученые определяли уровень защиты от повторного инфицирования коронавирусом через 6-7 месяцев после первого инфицирования. 

Результаты исследования показали, что у детей и взрослых до 65 лет иммунитет сохраняется в 80,5%-78,8% случаев. В то же время среди людей старшего возраста (65+) защиту имеют 47%.

Исследователи отмечают, что лучший способ защитить себя от инфицирования — вакцинация. 

Федор Лапий объясняет, что Национальная техническая группа экспертов по вопросам иммунопрофилактики (НТГЭИ) не рекомендует определять уровень антител ни до, ни после вакцинации. Во-первых, потому что тест-системы для определения антител не стандартизированы. Во-вторых, во время клинических исследований вакцин Pfizer и AstraZeneca у людей, которые уже имели антитела после болезни, не было специфических побочных реакций. Что означает, что вакцинация тех, кто уже переболел, так же безопасна, как и тех, кто не болел.

«Те, у кого уже есть антитела, образовавшиеся в организме после болезни, все равно болеют повторно. Но мы точно знаем, что вакцины работают — после 12-14 дней уровень заболеваемости среди вакцинированных практически не растет, а если и есть случаи заболевания — то они не тяжелые. А среди невакцинированных — уровень больных растет», — объясняет Лапий.

По его словам, когда у человека, переболевшего коронавирусом, закончится период заразности и изоляции, он может сразу идти вакцинироваться. Правда, в НТГЭИ советуют отложить вакцинацию на шесть месяцев. В этот период повторные случаи заболевания встречаются редко. Поэтому прежде всего нужно вакцинировать тех, кто еще не болел COVID-19.

Дарина Дмитриевская также напоминает, что главная цель вакцинации предупреждение тяжелой формы заболевания и смерти. И вакцина, которую утвердил ВОЗ, защищает от госпитализации, реанимации, аппаратов искусственной вентиляции легких.

«Как долго будет сохраняться эта защита — неизвестно, COVID-19 всего полтора года. Нужна ли будет ревакцинация и когда именно, мы узнаем позже», — говорит врач

Питайтесь осознанно, читайте независимых

Полезная еда часто дороже, чем фастфуд, но за нее ваш организм будет благодарен намного больше. Качественная информация тоже стоит денег. Поддержите hromadske

Данное сообщение (материал) было создано и (или) распространено иностранным СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим лицом, выполняющим функции иностранного агента.

Недавно норвежцы попросили выступить на конференции и рассказать им об иноагентах. Через zoom. Смотрю фотографии с конференции: Мария Захарова приехала: ладно, – думаю, – сейчас все выскажу, сейчас объясню ей, что такого закона быть не должно в природе, что это ненормально, античеловечно и что-то там ещё, – заставлять человека писать капслоком ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ) РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

В кои-то веки подготовился, написал речь:

«Я, по идее, должен иллюстрировать весь ужас иноагентского положения. Иначе Мария Владимировна скажет: нормально все у этих иноагентов, видите. Положа руку на сердце, так и есть: все нормально, – вопрос только в том, что считать нормой? Сейчас объясню. Вот, например, на митинги, на акции протеста, на прогулку я всегда беру с собой книгу и наивно думаю, что если меня арестуют, мне будет чем заняться. То есть я как минимум лет 6-7 своей деятельности журналистской готовлюсь к задержанию, оглядываюсь по сторонам, когда захожу в подъезд, меняю и без того сложные пароли в телефоне, сношу на всякий случай все приложения, когда меня задерживают, например, 31 декабря за съемку рядом с колонией под Петрозаводском, ну и так далее.

Или другой пример: приехал я недавно из Армении, только с ретрита (духовные практики – СР), где научили нас вдыхать и выдыхать, вдыхать и выдыхать, вдыхать и выдыхать – в тот же день, то есть в день приезда, звонят коллеги, спрашивают: что там у тебя с административным протоколом? А я знать не знаю ни о каком административном протоколе, а они: ну административный протокол на тебя завели за то, что ты сменил аватарку в фесбуке, вот даже бумага есть, смотри. Я смотрю, бегу на почту за письмом, к счастью, письмо из налоговой, но дыхание уже сбилось, сердце стучит, коллеги снова пишут под ночь: так и что там у тебя с административным протоколом. Я говорю: не было административного протокола. Они говорят: понятно. и на утро пишут: на Маркелова завели административный протокол за то, что он сменил аватарку в фейсбуке. Обычный день.

Да, есть плюсы, несомненно – стали звать в эфир как местные, так и федеральные телеканалы. Прямыми эфирами я тоже не брезгую. Говорю там журналистам: представьте себе, вот объясняю я, объясняю про иноагентство, люди слушают меня, слушают, и вворачивают в конце: а ты деньги-то брал из заграницы. Представляете, – говорю им. Журналисты слушают меня, слушают, и такие: да, кошмар… так а ты деньги-то брал из заграницы? и тень сомнения вырисовывается на лице, мол: лох, че – dura lex, sed lex. Ведь В.В. Путин, отвечая на вопрос Дмитрия Андреевича Муратова, объяснил, что иноагент если занимается политической деятельностью, то его деньги должны быть окрашены, но…

Вот я сейчас сижу в машине (а когда я сочинял этот текст, то действительно сидел в машине), у меня за окном столб (у меня тогда, действительно, был за окном столб), на столбе наклейка с надписью: УБЕРЕМ ДЕРЬМО 19 СЕНТЯБРЯ. Денис Базанков. Денис Базанков – журналист. Это – политическая деятельность (я думал, что во время эфира эффектно поверну камеру в окно и скажу: вот это – политическая деятельность). Где моя политическая деятельность? Где огромные гонорары за нее?

Если бы каждый понедельник на планерке я получал задание от заграничных медиа: Сергей, понедельник уже, хватить лениться, давай, доедай Доширак и ступай раскачивать лодку, и ступал бы я, и раскачивал бы лодку, а в конце года вселялся, например, в самую дорогую квартиру самого дорогого дома в самом дорогом жилом комплексе Петрозаводска «Аквамарин», в котором одна из квартир, например, числится за супругой бывшего главы Карелии, или достраивал бы коттедж в коттеджном городке, один из коттеджей в котором записан на родственника… да был бы я хоть Корейко или даже Зицпредседатель Фунт, можно было бы как-то ещё оправдать эту дикость, но я слишком ленивый для этого (я даже сочинил шутку о том, что я настолько ленив, что недавно выступал на конференции и даже тезисы к выступлению поленился дописать, не говоря о самом выступлении).

Спросите одного редактора, спросите другого редактора, спросите любого редактора, с которыми я работал: как это, работать со мной. И любой редактор ответит: он то от темы откажется, потому что конфликт интересов или неохота, то в ответ на просьбу редактора что-то исправить скажет: нет, я художник, я так вижу, и ничего не исправит, а ещё он дедлайны пропускает годами. Можно ли такому человеку доверить столь ответственную деятельность по дестабилизации политической обстановки в стране? И как сказал мне недавно один лауреат одной престижной премии: ладно бы были гонорары.

Написал я все это и многое другое, норвежцы, наконец, подключили меня к зуму. Вижу, на том конце сидят сонные скандинавы, готовятся слушать историю об иноагентах в маленькой аудитории, извиняются за ограниченное время, просят рассказывать побыстрее. В конце спрашивают: чем мы можем помочь. Ни Марии Захаровой, ни Лаврова. Чем тут поможешь.

Сергей Маркелов – журналист (по версии Минюста – иноагент)

Высказанные в рубрике «Мнения» точки зрения могут не совпадать с позицией редакции



Дождь продолжался — жестокий нескончаемый дождь, нудный, изнурительный дождь; ситничек, косохлёст, ливень, слепящий глаза, хлюпающий в сапогах; дождь, в котором тонули все другие дожди и воспоминания о дождях. Тонны, лавины дождя кромсали заросли и секли деревья, долбили почву и смывали кусты. Дождь морщинил руки людей наподобие обезьяньих лап; он сыпался твёрдыми стеклянными каплями; и он лил, лил, лил.

— Сколько ещё, лейтенант?

— Не знаю. Миля. Десять миль, тысяча.

— Вы не знаете точно?

— Как я могу знать точно?

— Не нравится мне этот дождь. Если бы только знать, сколько ещё до Солнечного Купола, было бы легче.

— Ещё час, самое большее — два.

— Вы в самом деле так думаете, лейтенант?

— Конечно.

— Или лжёте, чтобы нас подбодрить?

— Лгу, чтобы вас подбодрить. Хватит, поговорили!

Двое сидели рядом. Позади них — ещё двое, мокрые, усталые, обмякшие, как размытая глина под ногами.

Лейтенант поднял голову. Когда-то его лицо было смуглым, теперь кожа выцвела от дождя; выцвели и глаза, стали белыми, как его зубы и волосы. Он весь был белый, даже мундир побелел, если не считать зеленоватого налёта плесени.

Лейтенант чувствовал, как по его щекам текут струи воды.

— Сколько миллионов лет прошло, как здесь, на Венере, прекратились дожди?

— Не острите, — сказал один из второй двойки. — На Венере всегда идёт дождь. Всегда. Я жил здесь десять лет, и ни на минуту, ни на секунду не прекращался ливень.

— Всё равно, что под водой жить. — Лейтенант встал и поправил своё оружие. — Что ж, пошли. Мы найдём Солнечный Купол.

— Или не найдём, — заметил циник.

— Ещё час или около этого.

— Вы меня обманываете, лейтенант.

— Нет, я обманываю самого себя. Бывают случаи, когда надо лгать. Моим силам тоже есть предел.

Они двинулись по тропе сквозь заросли, то и дело оглядываясь на свои компасы. Кругом — никаких ориентиров, только компас знал направление. Серое небо и дождь, заросли и тропа, и где-то далеко позади — ракета, в которой лежали два их товарища — мёртвые, омываемые дождём.

Они шли гуськом, не говоря ни слова. Показалась река — широкая, плоская, бурая. Она текла в Великое море. Дождевые капли выбили на её поверхности миллион кратеров.

— Давайте, Симмонс.

Лейтенант кивнул, и Симмонс снял со спины небольшой свёрток. Химическая реакция превратила свёрток в лодку. Следуя указаниям лейтенанта, они срубили толстые сучья и быстро смастерили вёсла, после чего поплыли через поток, торопливо гребя под дождём.

Лейтенант ощущал холодные струйки на лице, на шее, на руках. Холод просачивался в лёгкие. Дождь бил по ушам и глазам, по икрам.

— Я не спал эту ночь, — сказал он.

— А кто спал? Кто? Когда? Сколько мы ночей спали? Тридцать ночей, что тридцать дней! Кто может спать, когда по голове хлещет, барабанит дождь! Всё бы отдал за шляпу. Любую, лишь бы перестало стучать по голове. У меня головная боль. Вся кожа на голове воспалена, так и саднит.

— Чёрт меня занёс в этот Китай, — сказал другой.

— Впервые слышу, чтобы Венеру называли Китаем.

— Конечно. Вспомните древнюю пытку. Тебя приковывают к стене. Каждые полчаса на темя падает капля воды. И ты теряешь рассудок от одного ожидания. То же самое здесь, только масштабы побольше. Мы не созданы для воды. Мы не можем спать, не можем как следует дышать, мы на грани помешательства от того, что без конца ходим мокрые. Будь мы готовы к аварии, запаслись бы непромокаемой одеждой и шлемами. Главное, по голове всё барабанит и барабанит. Тяжёлый такой! Словно картечь. Я не выдержу долго.

— Эх, где Солнечный Купол! Кто их придумал, тот знал своё дело.

Плывя через реку, они думали о Солнечном Куполе, который ждал где-то в зарослях, ослепительно сияя под дождём. Жёлтое строение, круглое, светящееся, яркое как солнце. Пятнадцать футов в высоту, сто футов в поперечнике; тепло, тихо, горячаа пища, никакого дождя. А в центре Солнечного Купола, само собой, — солнце. Небольшой, свободно парящий шар жёлтого пламени под самым сводом, и ты можешь видеть его отовсюду, сидя с книгой или сигаретой, или с чашкой горячего шоколада, в котором плавают сливки. Оно ждёт их, золотистое солнце, на вид такое же, как земное; ласковое, немеркнущее; и на то время, что ты праздно проводишь в Солнечном Куполе, можно забыть о дождливом мире Венеры.

Лейтенант обернулся и посмотрел на своих товарищей, что скрипя зубами налегали на вёсла. Они были белые, как грибы, как он сам. Венера всё обесцвечивает за несколько месяцев. Даже лес казался огромной декорацией из кошмара. Откуда ему быть зелёным без солнца, в вечном сумраке, под нескончаемым дождём? Белые-белые заросли; бледные, как плавленный сыр, листья; стволы, будто ножки гигантских поганок; почва, словно из влажного камамбера. Впрочем, не так-то просто увидеть почву, когда под ногами потоки, ручьи, лужи, а впереди — пруды, озёра, реки и, наконец, море.

— Есть!

Они выскочили на раскисший берег, шлёпая по воде. Выпустили газ из лодки и сложили её в коробку. Потом, стоя под дождём, попытались закурить. Минут пять, если не больше, бились они, дрожа, над зажигалкой, затем, пряча сигареты в ладони, сделали несколько затяжек. В следующий миг табак уже раскис, и тяжёлые капли выбили сигареты из сжатых губ.

Они пошли дальше.

— Стойте, минутку, — сказал лейтенант. — Мне показалось, что я что-то увидел.

— Солнечный Купол?

— Я не уверен. Дождь не дал разглядеть.

Симмонс побежал вперёд:

— Солнечный Купол!

— Назад, Симмонс!

— Солнечный Купол!

Он исчез за дождевыми струями. Остальные ринулись вдогонку.

Они догнали его на прогалине и стали как вкопанные, глядя на него и его находку.

— Ракета.

Она лежала там, где её покинули. Выходит, они кружили и очутились в том самом месте, откуда начали долгий путь. Среди обломков лежали двое погибших, изо рта у них росла зеленоватая плесень. На глазах космонавтов плесень расцвела, но дождь убил лепестки, и плесень увяла.

— Как же это случилось?

— Видно, поблизости прошла электрическая буря. Она испортила наши компасы. В этом всё дело.

— Верно.

— Что же делать теперь?

— Идти снова.

— Чёрт дери, мы топтались на месте!

— Ладно, Симмонс, постарайся взять себя в руки.

— В руки, в руки! Этот дождь сведёт меня с ума!

— У нас хватит продуктов на два дня, если быть экономными.

Дождь плясал по их коже, по мокрой одежде; струи дождя бежали с кончика носа, с ушей, пальцев, колен. Они были словно заброшенные в дебрях каменные бассейны; из каждой поры сочилась вода.

Вдруг издали донёсся грозный рёв.

Из пелены дождя вынырнуло чудовище.

Чудовище опиралось на тысячу голубых электрических ног. Оно приближалось быстро и неотвратимо. Каждый его шаг был как удар сплеча. Там, где ступали голубые ноги, деревья падали и сгорали. Могучие вихри озона заполнили влажный воздух, дым метался во все стороны, разбиваемый дождём. Чудовище было длиной с полмили, вышиной с милю, оно ощупывало землю, словно слепой исполин. Иногда, на короткое мгновение, оно оказывалось совсем без ног. В следующий миг из его брюха вырывались тысячи хлыстов, которые беспощадно жалили заросли.

— Электрическая буря, — сказал один из четвёрки. — Она вывела из строя компасы. Теперь идёт на нас.

— Ложись! — приказал лейтенант.

— Бегите! — заорал Симмонс.

— Не дурите. Ложитесь. Она бьёт в самые высокие точки. Мы ещё можем спастись. Ложитесь не ближе пятидесяти футов от ракеты. Глядишь, потратит на неё весь свой заряд, а нас минует. Живей!

Они шлёпнулись наземь.

— Идёт? — почти сразу послышался вопрос.

— Идёт.

— Приблизилась?

— Осталось двести ярдов.

— А сейчас?

— Вот она!

Чудовище повисло над ними. Оно обронило десять голубых стрел-молний, и они вонзились в ракету. Ракета вздрогнула, точно гонг от удара, и издала глухой металлический звук. Чудовище обронило ещё пятнадцать стрел. Они плясали в причудливой пантомиме, поглаживая деревья и мокрую землю.

— А-а! — Один из космонавтов вскочил на ноги.

— Ложись, идиот! — крикнул лейтенант.

— А-а!

Ещё десяток молний поразили ракету. Лейтенант повернул лежащую на руке голову и увидел ослепительно-голубые вспышки. Он видел, как раскалываются вдребезги деревья. Он видел, как чудовищное тёмное облако, словно чёрный диск, повернуло над ними и метнуло вниз сотню электрических стрел.

Тот, что вскочил на ноги, теперь бежал, будто в огромном зале с колоннами. Он метался, петлял среди колонн, но они вдруг рухнули, и послышался такой звук, словно муха села на раскалённую проволоку-ловушку! Такие ловушки были дома на ферме лейтенанта в годы его детства. Три товарища услышали запах человека, обращённого в золу.

Лейтенант спрятал лицо.

— Не поднимать головы! — распорядился он.

Он боялся, что вот-вот сам вскочит и побежит.

Озарив лес ещё десятком молний, буря двинулась дальше. Снова кругом был один сплошной дождь. Он быстро унёс запах горелого, и три товарища сели, ожидая, когда угомонится отчаянно колотящееся сердце.

Потом они подошли к телу, надеясь, что ещё можно вернуть его к жизни. Они не могли смириться с мыслью, что уже ничего нельзя сделать. Это была естественная реакция людей, которые не хотят признать смерть, пока не убедятся, пока не коснутся её и не решат — хоронить или предоставить это быстро поднимающейся поросли.

Тело было словно скрученная сталь, обёрнутая сожжённой кожей. Будто восковая кукла, которую бросили в печь и извлекли из огня, когда лишь тонкая плёнка воска осталась на обугленном скелете. Только зубы не почернели, и они сверкали, как причудливый белый браслет, зажатый в чёрном кулаке.

— Зачем он вскочил.

Они сказали это почти одновременно.

На глазах у них тело стало исчезать под покровом растений. Вьюнки, плющ, даже цветы для покойного.

Буря, шагая на голубых ходулях, исчезла вдали.

Они пересекли реку, ручей, поток и ещё дюжину рек, ручьёв, потоков. Реки, новые реки рождались у них на глазах, а старые меняли русла; реки цвета ртути, реки цвета серебра и молока.

Они вышли к морю.

Великое море. На Венере был всего один материк. Он простирался на три тысячи миль в длину и на тысячу в ширину, окружённый со всех сторон Великим Морем, покрывающим всю остальную часть дождливой планеты. Великое море лениво лизало бледный берег.

— Нам туда. — Лейтенант кивнул на юг. — Я уверен, что в той стороне находятся два Солнечных Купола.

— Раз уж начали, почему сразу не построили ещё сотню?

— Всего их на острове сто двадцать штук, верно?

— К концу прошлого месяца было сто двадцать шесть. Год назад в конгрессе на Земле предложили построить ещё два-три десятка, да только сами знаете, как сложно с ассигнованиями. Пусть лучше несколько человек свихнутся от дождя.

Они зашагали на юг.

Лейтенант, Симмонс и третий космонавт, Пикар, шагали под дождём, который шёл то реже, то гуще, то реже, то гуще; под ливнем, который хлестал и лил, не переставая барабанил по суше, по морю и по идущим людям.

Симмонс первый заметил его.

— Вот он!

— Что там?

— Солнечный Купол!

Лейтенант моргнул, стряхивая с век влагу, и заслонил глаза сверху рукой, защищая их от хлёстких капель.

Поодаль, у моря, на краю леса, что-то желтело. Да, это он — Солнечный Купол!

Люди улыбались друг другу.

— Похоже вы были правы, лейтенант.

— Удача!

— От одного вида сил прибавляется. Вперёд! Кто первый?! Последний будет сукин сын! — Симмонс затрусил по лужам. Остальные механически последовали его примеру. Они устали, запыхались, но скорость не сбавляли.

— Вот когда я кофе напьюсь, — пропыхтел, улыбаясь, Симмонс. А булочки с изюмом, — это же объедение! А потом лягу, и пусть солнышко печёт. Тому, кто изобрёл Солнечный Купола, орден надо дать!

Они побежали быстрее, жёлтый свет стал ярче.

— Наверное, сколько людей тут помешалось, пока не появились убежища. А что! Очень просто. — Симмонс отрывисто выдыхал слоги. — Дождь, дождь! Несколько лет назад. Встретил приятеля. Моего друга. В лесу. Бродит вокруг. Под дождём. И всё твердит. «Сам не знаю, как войти, из-за дождя. Сам не знаю, как войти, из-за дождя. Сам не знаю, как войти, из-за дождя. Сам не знаю». И так далее. Без конца. Рехнулся бедняга.

— Береги дыхание!

Они продолжали бежать.

katya side

Они смеялись на бегу и, смеясь, достигли двери Солнечного Купола.

Симмонс рывком распахнул дверь.

— Эгей! — крикнул он. — Где булочки и кофе, подавайте их сюда!

Никто не отозвался.

Они шагнули вовнутрь.

В Солнечном Куполе было пусто и темно. Ни жёлтого искусственного солнца, парящего в прозрачной мгле в центре голубого свода, ни накрытого стола. Холодно, словно в склепе, а сквозь тысячи отверстий в своде пробивался дождь. Струи падали на ковры и мягкие кресла, разбивались о стеклянные крышки столов. Густые заросли, словно исполинский мох, покрывали стены, верх книжного шкафа, диваны. Крупные капли, срываясь сверху, хлестали по лицам людей.

Пикар тихонько рассмеялся.

— Пикар, прекратить!

— Господи, вы только посмотрите: ни солнца, ни пищи — ничего. Венески — это их рук дело! Конечно!

Симмонс кивнул, роняя капли со лба. Вода бежала по его серебристым волосам и белёсым бровям.

— Время от времени венески выходят из моря и нападают на Солнечный Купол. Они знают, что если уничтожат Купола, то могут нас погубить.

— Но разве наша охрана не вооружена?

— Конечно. — Симмонс шагнул на относительно сухой клочок пола. — Но с последнего нападения прошло пять лет. Бдительность ослабла, и они захватили здешнюю охрану врасплох.

— Где же тела?

— Венески унесли их с собой, в море. У них, говорят, есть свой способ топить пленников. Медленный способ, вся процедура длится около восьми часов. Просто очаровательно.

— Держу пари, что не осталось не крошки еды, — усмехнулся Пикар.

Лейтенант неодобрительно взглянул на него, потом сделал многозначительный жест Симмонсу. Симмонс покачал головой и зашёл в помещение, расположенное у стены. Там была кухня. Раскисшие буханки хлеба беспорядочно валялись на полу, мясо обросло нежно-зелёной плесенью. Из множества дыр в потолке струился дождь.

— Восхитительно. — Лейтенант смотрел на дыры. — Боюсь, нам вряд ли удастся законопатить это сито и навести порядок.

— Без продуктов? — Симмонс фыркнул. — К тому же солнечные генераторы разбиты вдребезги. Лучшее, что можно придумать, — идти до следующего Солнечного Купола. Сколько до него отсюда?

— Недалеко. Помнится, как раз тут поставили два Купола очень близко один от другого. Если обождать здесь, может подойти спасательный отряд.

— Наверно, они уже приходили и ушли. Месяцев через шесть пришлют ремонтную бригаду, — когда поступят средства от конгресса. Нет, уж лучше не ждать.

— Ладно, съедим остатки нашего рациона и пойдём.

— Если бы только дождь перестал колотить меня по голове, — заметил Пикар. — Хоть на несколько минут. Просто, чтобы я вспомнил, что такое покой.

Он сжал голову обеими руками.

— Помню, в школе за мной сидел один изверг и щипал, щипал, щипал меня каждые пять минут. И так весь день. Это длилось неделями, месяцами. Мои руки были в синяках, кожа вздулась. Я думал, что сойду с ума от этого щипанья. И он меня довёл. Кончилось тем, что я действительно взбесился от боли, схватил металлический треугольник для черчения и чуть не убил этого ублюдка. Чуть не отсёк ему башку, чуть не выколол глаза, меня еле от него оторвали. И всё время кричал: «Чего он ко мне пристаёт?» Господи! — Дрожащие руки всё сильнее стискивали голову, глаза были закрыты. — А что я могу сделать сейчас? Кого ударить, кому сказать, чтобы перестал, оставил меня в покое. Дождь, проклятый дождь, не даёт передышки, щиплет и щиплет, только и слышно, только и видно, что дождь, дождь, дождь!

— К четырём часам мы будем у следующего Солнечного Купола.

— Солнечного Купола? Такого же, как этот?! А если они все разгромлены? Что тогда? Если во всех куполах дыры и всюду хлещет дождь?!

— Что ж, попытаем счастья.

— Мне надоело пытать счастья. Всё, чего я хочу, — крыша над головой и хоть чуточку покоя. Хочу побыть один.

— Туда всего восемь часов хорошего хода.

— Не беспокойтесь, я не отстану. — Пикар рассмеялся, отводя взгляд.

— Давайте поедим, — сказал Симмонс, пристально наблюдая за ним.

Они снова пошли вдоль побережья на юг. На пятом часу пути им пришлось свернуть, так как дорогу преградила река, настолько широкая и бурная, что на лодке не одолеть. Они поднялись на десять километров вверх по реке и увилели, что она бьёт из земли, словно кровь из смертельной раны. Обойдя исток, они под непрекращающимся дождём снова спустились к морю.

— Я должен поспать, — сказал Пикар, оседая на землю. — Четыре недели не спал. Ни минуты не уснул. Спать здесь.

Небо стало темнее. Надвигалась ночь, а на Венере ночью царил такой мрак, что опасно двигаться. У Симмонса и лейтенанта тоже подкашивались ноги.

Лейтенант сказал:

— Ладно, попробуем. Может быть, на этот раз получится. Хотя эта погода не очень-то благоприятствует сну.

Они легли, положив руки под головы так, чтобы вода не захлёстывала рот и закрытые глаза. Лейтенанта трясло.

Он не мог уснуть.

Что-то ползло по нему. Что-то словно обтягивало его живой, копошащейся плёнкой. Капли, падая, соединялись с другими каплями, и получались струйки, которые просачивались сквозь одежду и щекотали кожу. Одновременно на ткань садились, тут же пуская корни, маленькие растения. А вот уже и плющ обвивает всё тело плотным ковром; он чувствовал, как крохотные цветы образуют бутоны, раскрываются и роняют лепестки. А дождь всё барабанил по голове. В призрачном свете — растения фосфоресцировали в темноте — он видел фигуры своих товарищей: будто упавшие стволы, покрытые бархатным ковром трав и цветов. Дождь хлестал его по шее. Он повернулся в грязи и лёг на живот, на липкие растения; теперь дождь хлестал по спине и ногам.

Он вскочил на ноги и стал лихорадочно стряхивать с себя воду. Тысячи рук трогали его, но он не мог больше выносить, чтобы его трогали. Содрагаясь, он что-то задел. Ну конечно, Симмонс стоял под струями дождя, дрожа, чихая и кашляя. В тот же миг вскочил и Пикар и с криком заметался вокруг них.

— Постойте, Пикар!

— Прекратите! Прекратите! — кричал Пикар. Потом схватил ружьё и выпустил в ночное небо шесть зарядов.

Каждая вспышка освещала полчища дождевых капель, выстрелами, — пятнадцать миллиардов капель, пятнадцать миллиардов слёз, пятнадцать миллиардов бусинок или драгоценных камней на фоне белого бархата витрины. Свет гас, и капли, что задерживали свой полёт, чтобы их могли запечатлеть, падали на людей, жаля их, словно рой насекомых, воплощение холода и страданий.

— Прекратите, прекратите!

— Пикар!

Но Пикар будто онемел. Он не метался больше, стоял неподвижно. Лейтенант осветил фонариком его мокрое лицо: Пикар, широко раскрыв рот и глаза, смотрел вверх, дождевые капли разбивались о его язык и глазные яблоки, булькали пеной в ноздрях.

— Пикар!

Он не отвечал и не двигался. Влажные пузырьки лопались на его белых волосах, по шее и кистям рук катились прозрачные алмазы.

— Пикар! Мы уходим. Идём дальше. Пошли!

Крупные капли срывались с его ушей.

— Слышишь, Пикар!

Он точно окаменел.

— Оставьте его, — сказал Симмонс.

— Мы не можем уйти без него.

— А что же делать, нести его? — Симмонс плюнул. — Поздно: он уже не человек. Знаете, что будет дальше? Он так и будет стоять, пока не захлебнётся.

— Что?

— Неужели вы не слыхали об этом? Пора уже знать. Он будет стоять, задрав голову, чтобы дождь лил ему в рот и нос. Будет вдыхать воду.

— Не может быть!

— Так было с генералом Ментом. Когда его нашли, он сидел на утёсе, запрокинул голову, и дышал дождём. Лёгкие были полны воды.

Лейтенант снова осветил немигающие глаза. Ноздри Пикара тихо сипели.

— Пикар! — Лейтенант ударил ладонью по его безумному лицу.

— Он ничего не чувствует, — продолжал Симмонс. — Несколько дней под таким дождём, и любой перестанет ощущать собственные руки и ноги.

— Лейтенант в ужасе поглядел на свою руку. Она онемела.

— Но мы не можем бросить Пикара.

— Вот всё, что мы можем сделать. — Симмонс выстрелил. Пикар упал на затопленную землю.

— Спокойно, лейтенант, — сказал Симмонс. — В моём пистолете имеется заряд и для вас. Спокойно. Подумайте как следует: он всё равно стоял бы так до тех пор, пока не захлебнулся. Я сократил его мучения.

Лейтенант скользнул взглядом по распростёртому телу.

— Вы убили его.

— Да, иначе он погубил бы нас всех. Вы видели его лицо. Он помешался.

Помолчав, лейтенант кивнул.

— Это верно.

И они пошли дальше под ливнем.

Было темно, луч фонарика проникал в стену дождя лишь на несколько футов. Через полчаса они выдохлись. Пришлось сесть и ждать, ждать утра, борясь с мучительным чувством голода. Рассвело: серый день, нескончаемый дождь. Они продолжали путь.

— Мы просчитались, — сказал Симмонс.

— Нет. Через час будем там.

— Говорите громче, я вас не слышу. — Симмонс остановился, улыбаясь. — Уши. — Он коснулся их руками. — Они отказали. От этого бесконечного дождя я онемел весь, до костей.

— Вы ничего не слышите? — спросил лейтенант.

— Что? — Симмонс озадаченно смотрел на него.

— Ничего. Пошли.

— Я лучше обожду здесь. А вы идите.

— Ни в коем случае.

— Я не слышу, что вы говорите. Идите. Я устал. По-моему, Солнечный Купол не в этой стороне. А если и в этой, то, наверно, весь свод в дырах, как у того, что мы видели. Лучше я посижу.

— Сейчас же встаньте!

— Пока, лейтенант.

— Вы не должны сдаваться, осталось совсем немного.

— Видите — пистолет. Он говорит мне, что я останусь. Мне всё осточертело. Я не сошёл с ума, но скоро сойду. А этого я не хочу. Как только вы отойдёте достаточно далеко, я застрелюсь.

— Симмонс!

— Вы произнесли мою фамилию, я вижу по губам.

— Симмонс.

— Поймите, это всего лишь вопрос времени. Либо я умру сейчас, либо через несколько часов. Представьте себе, что вы дошли до Солнечного Купола, — если только вообще дойдёте, — и находите дырявый свод. Вот будет приятно.

Лейтенант подождал, потом зашлёпал по грязи. Отойдя, он обернулся и окликнул Симмонса, но тот сидел с пистолетом в руке и ждал, когда лейтенант скроется. Он отрицательно покачал головой и махнул: уходите.

Лейтенант не услышал выстрела.

На ходу он стал рвать цветы и есть их. Они не были ядовитыми, но и не прибавили ему сил; немного погодя его вывернуло наизнанку.

Потом лейтенант нарвал больших листьев, чтобы сделать шляпу. Он уже пытался однажды; и на этот раз дождь быстро размыл листья. Стоило сорвать растение, как оно немедленно начинало гнить, превращаясь в сероватую аморфную массу.

— Ещё пять минут, — сказал он себе, — ещё пять минут, и я войду в море. Войду и буду идти. Мы не приспособлены к такой жизни, ни один человек Земли никогда не сможет к этому привыкнуть. Ох, нервы, нервы…

Он пробился через море листвы и влаги и вышел на небольшой холм.

Впереди, сквозь холодную мокрую завесу, угадывалось жёлтое сияние.

Солнечный Купол.

Круглое жёлтое строение за деревьями, поодаль. Он остановился и, качаясь, смотрел на него.

В следующее мгновение лейтенант побежал, но тут же замедлил шаг. Он боялся. Он не звал на помощь. Вдруг это тот же Купол, что накануне. Мёртвый Купол без солнца?

Он поскользнулся и упал. «Лежи, — думал он, — всё равно ты не туда забрёл. Лежи. Всё было напрасно. Пей, пей вдоволь».

Но лейтенант заставил себя встать и идти вперёд, через бесчисленные ручьи. Жёлтый свет стал совсем ярким, и он опять побежал. Его ноги давили стёкла и зеркала, руки рассыпали бриллианты.

Он остановился перед жёлтой дверью. Надпись: «Солнечный Купол». Он потрогал дверь онемевшей рукой. Повернул ручку и тяжело шагнул вперёд.

На пороге он замер, осматриваясь. Позади него в дверь барабанил ливень. Впереди, на низком столике, стояли серебряная кастрюлька и полная чашка горячего шоколада с расплывающимися на поверхности густыми сливками. Рядом на другом подносе — толстые бутерброды с большими кусками цыплёнка, свежими помидорами и зелёным луком. На вешалке, перед самым носом, висело большое мохнатое полотенце; у ног стоял ящик для мокрой одежды; справа была кабина, где горячие лучи мгновенно обсушивали человека. На кресле — чистая одежда, приготовленная для случайного путника. А дальше — кофе в горячих медных кофейниках, патефон, тихая музыка, книги в красных и коричневых переплётах. Рядом с книжным шкафом — кушетка, низкая, мягкая кушетка, на которой так хорошо лежать в ярких лучах того, что в этом помещении самое главное.

Он прикрыл глаза рукой. Он успел заметить, что к нему идут люди, но ничего не сказал. Выждав, открыл глаза и снова стал смотреть. Вода, стекая с одежды, собралась в лужу у его ног; он чувствовал, как высыхают волосы и лицо, грудь, руки, ноги.

Он смотрел на солнце.

Оно висело в центре купола — большое, жёлтое, яркое.

Оно светило бесшумно, и во всём помещении царила полная тишина. Дверь была закрыта, и только обретающая чувствительность кожа ещё помнила дождь. Солнце парило высоко над голубым сводом, ласковое, золотистое, чудесное.

Он пошёл вперёд, срывая с себя одежду.

Рассказ / Мистика, Фэнтези
Рассказ об экспедиции, приключения советских людей, уехавших в высокогорную экспедицию в поисках Грааля
Теги: далай-лама Лхаса Тибет Непал

Осень в Киеве 1939 года выдалась холодная и сухая. Шуршали под ногами наметенные с множества аллей и парков вороха разноцветных листьев, продавцы мороженного начинали ежиться на тротуарах, трамвайные звонки резче звучали в холодном воздухе. После событий сентября, когда фашисты напали на Польшу, в атмосфере витала напряженность. В газетных киосках выстраивались очереди за свежей прессой, люди активно обсуждали и делились прочитанным.
 

Как-то в конце этой осени, а точнее в начале ноября Льва Борисовича Бауэра, младшего научного сотрудника института Востоковедения, двадцати пяти лет от роду, неожиданно остановил на улице патруль НКВД и попросил проехать с ними. Ехали они не долго, по Крещатику, затем свернули в переулок. Подъехали к невысокому двухэтажному зданию, вошли в парадную дверь, спустились в подвал.
 

Полчаса его допрашивали сотрудники НКВД на предмет лояльности к Социалистическому строю, Коммунистической партии, товарищу Сталину, зачитывали всю его биографию с момента рождения, сверяли что-то, записывали. Потом один из них, младший по званию, видимо, подошел к нему вплотную и сказал.
 

– На Вас есть материал. Ваши сотрудники говорят, что Вы вступили в преступный сговор с поляками. Вот показания Миры Абрамовны Акивисон. Ознакомьтесь, – с этими словами он протянул ему папку с лежавшей на ней бумагой. – В руки не брать. Смотреть на расстоянии.
 

Мира Абрамовна, лаборантка Мирочка, которая ему так нравилась, и которая ему улыбалась при каждой встрече. Не может быть, это абсурд! Минут пять он непонимающе бегал глазами по бумаге. Да, вот «Неоднократно выражал несогласие с линией партии по вопросу присоединения Польши с Советскому Союзу…» но это не совсем то, а вот: «Сотрудничал с Польскими оппортунистами и врагами польского народа. Была свидетелем разговора с польским гражданином, из которого сделала вывод о гнусных и провокационных намерениях…»
 

– Но, товарищ, я никогда не общался с поляками, то есть с польскими гражданами, я и польский не знаю. Знаю китайский, хинди, санскрит, ну, восточные языки. Нет, товарищи, это недоразумение какое-то.
 

– А этот поляк по-русски говорил, там же дальше написано. Внимательней читайте, гражданин. Вам вменяется статья об измене Родине, – сказал старший, сидевший за столом, – Уведите арестованного.
 

– Но товарищи, граждане, это ошибка – вскочил ошарашенный Лев Борисович, – я всегда был за Советскую власть и сам готов перегрызть горло, так сказать врагам народа. У меня диссертация, мне ее сдавать скоро. Да что я говорю… Разберитесь пожалуйста, это ошибка, я уверяю вас!
 

– Ошибка говорите. Ладно. Разберемся… – растягивая слова, сказал старший, – только если Вы с нами будете сотрудничать, разумеется.
 

– Да, да, все что угодно, – с радостью пролепетал Левочка.
 

– К нам просочились слухи, что среди ваших коллег, в частности, – он вынул из папки нужную бумажку, – младший научный сотрудник Шепитько, старший сотрудник Павлюченко участились случаи выражения недовольства линией партии по вопросам международной политики и лично товарищем Сталиным. Это так?
 

– Нееет… Нет, товарищи, это тоже ошибка. Они отличные ребята, комсомольцы, вообще золотые головы.
 

– Значит, Вы не хотите нам помочь.
 

– Таким образом не хочу, – твердо сказал Лев Борисович.
 

– А теперь слушай, еврейский сученок и наматывай на ус, – к нему подошел младший, – если не подпишешь, вся семейка твоя по статье о Госизмене пойдет. Понял? – с этими словами он коротко замахнулся и ударил Левушку под ребро. Тот тихо сполз со стула.
 

– Ну! Не слышу?
 

– Понял, – задыхаясь, прохрипел тот. Потом, отхаркавшись, через минуту, – Но не подпишу…
 

…Дни в камере тянулись долго. Как-то после завтрака, дверь камеры открылась. Вошли те же двое, что допрашивали его первый раз.
 

– Переодевайтесь, времени у нас мало.
 

Вышли во двор. Глаза Левушки ослепли от выпавшего снега. Ехали они достаточно долго, пока не приехали на берег Днепра к красивому белому зданию с колоннами, упрятанному за высоким каменным забором в тиши загородной жизни. Его провели на второй этаж по широкой парадной лестнице с красными ковровыми дорожками, распахнулась могучая дверь и впереди, за широким столом его встретили двое.
 

– Здравствуйте, товарищ. Надеюсь меня представлять Вам не надо, – произнес первый, глядя хитрым прищуром
 

– Здравствуйте, Ни… кита Сергеевич.
 

– Это Корнийец Леонид Романович, – кивнул он на другого. – У нас к Вам дело государственной важности. Сначала слушайте. Вопросы будут потом. Начну с того, что обстановка в мире сейчас непростая и мы на грани войны с фашистской Германией. Немцы подошли к нашим границам, Польша захвачена. Вы, как сознательный комсомолец, должны понимать, что мы не можем оставить без ответа этот вопиющий факт. Чтобы там немцы не готовили, мы должны их вот здесь держать, – он собрал в кулак растопыренные перед Львом Борисовичем толстые пальцы. – Не упускать из виду их агрессивные намерения. Вы комсомолец, впереди Вас ждет прекрасное будущее. И мы хотим Вам поручить важное, пока комсомольское задание. А выполните его, я Вас лично рекомендую в Коммунистическую партию! Вопросы есть? Ах, да, инструкции получите. Уведите его, – кивнул он стоящим у двери энкавэдэшникам и опешенного Льва Борисовича увели вниз.
 

Прошло полгода…
 

Дверь гостиной старого киевского дома дореволюционной постройки выходила на балкон. Занавески играли отсветами майского солнечного утра. В гостиной мельтешили люди. Пуская сигаретный дым, на диване примостился глава семейства – Борис Натанович Бауэр. Читая «Правду», он покручивал буденовские усы и с негодованием восклицал:
 

– Нет, вы посмотрите на этих немцев! Стоят у нас тут под боком, и мы даже не колышемся! И все у нас хорошо и все весело!
 

– Боренька, хватит дымить, на балкон иди. Левушка, Левушка, – полная полуседая женщина, в нарядном цветастом платье с фонариками по тогдашней довоенной моде бегала из кухни в гостиную, таская закуску, тарелки, блюда, – скоро гости придут, а у тебя еще галстук не завязан. Софушка, да завяжи ты ему галстук наконец, а то перед людьми уже будет неприлично!
 

Гостиная, где бегала мама Льва Борисовича, располагалась в квартире его родителей, на улице Кирова. Был жаркий май, но комнаты, выходящие на тенистый фасад и затененные вдобавок растущими напротив липами, дарили прохладу и душевный комфорт. Лева должен был к двум часам сесть на поезд. Он был одет во фланелевый пиджак, просторную белую рубаху с воротником и широкие парусиновые штаны. Из радио неслась песня про вольный ветер, который обшарил все на свете и жизнь казалась сладким медовым пряником. В перспективе, после экспедиции, ему было обещано хорошее место и повышение до старшего научного сотрудника. Подпевая радио, насвистывая знакомый мотив, он стоял перед зеркалом. Софья Борисовна, его сестра, затягивала узел на непослушном галстуке.
 

– Ну что, братик, завидую я тебе, страну нашу большую посмотришь. Писать часто будешь?
 

– Софочка, ну как мне писать часто? Я же не на курорт еду. У меня ответственная работа. Потом я не люблю сантиментов, все по существу люблю. Что толку в этих письмах, приеду – все расскажу. Кстати муж твой когда явится? Уже почти одиннадцать.
 

Гости собрались через полчаса. Набралось немало: родственники, сотрудники с женами. Тост провозгласил профессор Онищенко:
 

– Друзья мои! Сегодня мы провожаем самого молодого из нас, самого талантливого! Пусть этот день, двадцать второго мая тысяча девятьсот сорокового года станет для этого молодого человека отправной точкой его, понимаете ли, пути в науку. Кто знает, с какими препятствиями и трудностями столкнется сей горячий юноша? Пожелаем ему оставаться всегда задорным, жизнерадостным, трудолюбивым и настойчивым в науке! Давайте поднимем тост за его молодой энтузиазм ученого, за то, чтобы он никогда не сбивался со своего пути! Ура, товарищи!
 

– Урааа!!! – грянуло со всех сторон.
 

У поезда собралось много провожающих. Гудел паровозный гудок, возвещающий о скором отправлении поезда. Духовой оркестр играл «Амурские волны». На небольшой, обшитой красным ситцем, сбитой из досок трибуне, стояло несколько представительных персон. Одна из них, низкий полноватый немолодой человек в белой широкой кепке, крякнув и откашлявшись, взялся за рупор. Музыка замолчала. Поднеся рупор ко рту, он пронзительно начал:
 

– Сегодня мы провожаем в далекую экспедицию наших сынов! Все они комсомольцы, партийные люди, цвет нашей интеллигенции и рабочего класса! Пожелаем им не уронить в далеких восточных землях честь нашей Родины, на совесть трудится в нелегких условиях, быть примером мужества и стойкости для граждан Востока! Пронести наше красное знамя с гордостью. Чтобы… – голос тонул в паровозных гудках, говора толпы, – Ура, товарищи! Слава коммунистической партии и товарищу Сталину! Ураааа!!!
 

Раздался пронзительный свист паровоза и гудок к отправлению. Снова заиграл оркестр. На этот раз «Прощание славянки».
 

– Левушка, пиши, родной, пиши, как сможешь! – София бежала за поездом, рядом с ней вприпрыжку бежал ее долговязый муж, Иван Федорович Мещеряков. – Если не будешь писать, я на тебя нажалуюсь в партийные органы, чтобы тебя вернули! Приезжай поскорей, родной! До свидания…яяя…!
 

Левушка махал всем букетом свежих роз, был по-хорошему счастлив и верил в торжество идей марксизма-ленинизма.
 

В экспедицию отправилось двадцать пять человек: руководитель, его помощник, три старших научных сотрудника, семь младших, рабочие, врач, повар и три сотрудника НКВД для охраны. Людей подбирали тщательно: все кандидаты должны были обладать хорошим здоровьем, крепки, выносливы и, естественно, быть хорошими специалистами в своих областях. Они должны были пройти от Лхасы вдоль Брахмапутры и Непальского хребта и выйти к Дели. Там самолетами их планировалось перебросить обратно, в СССР.
 

«До Пекина ехали весело, почти без простоев. Полуторок до Лхасы ждали почти две недели. Цистерны с горючим при налете японцев взорвались, а когда придут новые никто не знал. Изнывая от бездействия, сидели в маленькой гостинице при железной дороге. Слоняясь по коридорам, заходили друг к другу, общались. Купили на рынке подержанный граммофон с джазовыми пластинками, заводили его по вечерам, слушали, танцевали. Кто-то читал. Научные сотрудники частенько собирались вместе, спорили за чашкой чая. Было весело. » – писал в своем журнале Лев Борисович
 

О том, что экспедиция следует по заданному маршруту, никто не знал. Официально они все ехали в северную Монголию на раскопки курганов. Пресса сфотографировала их на фоне монгольских степей, взяла у них интервью и в спешном порядке уехала на полуторках, сопровождаемая красноармейцами.
 

В один из жарких и пыльных дней июля приехали, наконец пять полуторок, две из которых были предназначены для оборудования и топлива, одна тянула полевую кухню. Погрузились по-военному быстро и тронулись в путь по каменистым пыльным дорогам. К западу от Пекина потянулись горные районы, чередовавшиеся с плато, на которых ютились рассыпанные везде деревеньки. По пути встречались частые подводы с низенькими лошадьми, пешие крестьяне, солдаты, неровным строем идущие на передовую, полуторки с ранеными. Пару раз пролетали японские разведывательные самолеты, снижались, видимо заинтересованные увиденным, но очередей не давали. Дни в дороге тянулись долго. Наконец, после долгого пути на юго-восток, потянулись предгорья Тибета. Воздух становился прозрачнее и вечерами казалось, что таинственная синяя пелена окутывает гористую местность до горизонта. Вдали виднелись белые шапки высоких гор. Начинали появляться частые пагоды, проехали несколько монастырей, живописными остроконечными крышами дополнявшие местный ландшафт.
 

Остановились в местечке Дагдзе, недалеко от Лхасы. Разбили палаточный лагерь. После семи дней пути, случайных ночевок в крестьянских хижинах, палатки показались раем. Рядом, в трех километрах причудливыми строениями пестрел среди скал монастырь Ганден.
 

Поужинав под навесом столовой, Лев Борисович уселся на небольшом камне наблюдать закат. Солнце, бросив прощальный луч на одно из строений монастыря, осветило фигурки монахов, загудел барабан и эхом ответили далекие синие горы.
 

Профессор Зеленцов Игорь Владимирович был назначен руководителем экспедиции за два дня до отъезда вместо заболевшего академика Птанько. Был он сухощав, невысок ростом, с прямой осанкой, не присущей пожилым людям. Его веселый и задорный нрав был по сердцу всем членам команды, но он, по большей части был вынужден его скрывать из-за ответственности, возложенной на него. Его козлиная бородка всегда выпячивалась перед тем, как он собирался сказать что-нибудь важное и это важное соприкасалось иногда с его человеческой потребностью пошутить, приободрить людей. Ему было шестьдесят лет, но здоровье у него было на тот момент великолепное. Он увидел мечтающего Льва Борисовича и подошел к нему.
 

– Что батенька, Лев Борисович, мечтать изволите?
 

Левушка спрыгнул с камня:
 

– Да вот, Игорь Владимирович, сижу, монастырь разглядываю.
 

– Ну и как он Вам, хорош, правда? А Вы знаете, что там скульптура Бодхисаттвы Манджушри высотой семь метров есть? А кто этот Манджушри, знаете?
 

– Один из Бодхисаттв, царевич на льве с мечом в правой руке и с лотосом в левой.
 

– Браво, браво! – искренне похвалил профессор Левушку. – А чем он особо знаменит?
 

– Знаю, что здесь его особо почитают. Ну а так, этих Бодхисаттв было около пятисот, профессор. У каждого были свои достоинства.
 

– Да, да, вы совершенно правы, мой друг. Но главной отличительной особенностью Манджушри является мудрость. Именно меч – символ этой мудрости как борьбы с неведением. Заметьте, не в знании сила, а в Мудрости, и меч его спасает всех от страданий неведения. А еще он был знаком с самим Буддой и как-то мальчишкой подарил ему хрустальные четки. Представляете, мальчишка – воплощение мудрости! Это же немыслимо с точки зрения житейской философии! А с точки зрения тибетской философии это трактуется так: только тот, кто молод духом способен познать тайны человечества, только так! Стремитесь к этому, мой юный друг. У Вас глаза добрые и умные, и я в Вас вижу свет зарождающегося ученого. Но… я могу и сглазить, чур меня, чур. А вообще у меня есть к Вам предложение, молодой человек. Не желаете ли завтра поутру перед отъездом в горы прогуляться до монастыря?
 

– С удовольствием, Игорь Владимирович, – ответил Лев Борисович.
 

Настало утро. После завтрака они бодрым шагом отправились в монастырь. Дойдя до небольшой площади перед лестницей, ведущей к постройкам монастыря, они огляделись. Среди монахов, одетых в бордовые кашаи и разношерстной толпы торговцев и крестьян, по дороге навстречу двигалась группа альпинистов в светло-серых комбинезонах.
 

– Stehen, ausruhen, – произнес старший в главе колонны, – Alle haben den Platz erreicht! Alles ist gut!
 

– Ausgezeichnet, Gut gemacht! – раздались возгласы в ответ
 

Игорь Владимирович посмотрел тревожно на Левушку.
 

– Это, видимо те, о ком нас предупреждали в НКВД. Вот что, мой юный друг, давай-ка не дожидаться милостей от судьбы, полезли по лестнице. У нас с Вами еще много дел, – он схватил за руку Льва Борисовича и они пошли по каменным ступенькам наверх.
 

Пройдя по монастырскому дворику, обойдя кхоры, молитвенные барабаны, они вошли в высокое пространство перед молитвенным залом. Сквозь полотнища тканей, занавешенных сверху окон проникал слабый свет и где то в тишине сумрака слышны были стройные голоса монахов, поющих мантры.
 

– Профессор, куда мы идем и зачем так спешим?
 

– Видишь ли, Левочка, мы здесь не одни охотимся за ценными экспонатами, помимо нас есть еще группа лиц, – полушепотом проговорил профессор, – Отойдем-ка в сторону, мой юный друг. У этих стен есть уши. Хотите услышать страшную тайну?
 

– Какая у Вас может быть тайна, Игорь Владимирович?
 

– Есть, есть тайна мой друг. Она большая и важная как… В общем я Вам могу довериться. Я знаю, что эти упыри проверяли Вас. Вы же почти месяц якобы болели. Но я знаю, я там тоже сидел, меня проверяли, как и Вас. Только били меня, старика. Думали – не выдержу, а после этого чуть не на руках носили. Мне один мой знакомый про Вас сказал, когда меня выпускали. Они, наверное, всех держали у себя. Но я не знаю почему я Вам сказал это! – с какой-то досадой прошептал он, – Наверное, у Вас глаза честные, я им верю. Но ладно, так Вы готовы выслушать тайну?
 

– Да, готов, – с напускной серьезностью проговорил Лев Борисович.
 

– Ну, тогда идем, – с этими словами профессор отодвинул кусок старой плотной ткани и они вошли в узкий коридор, освещенный только несколькими свечами у входа. Дальше он казался бесконечным, хотя, если присмотреться, был заметен в конце его слабый отсвет, видимо второго выхода.
 

Лев Борисович с профессором бежали по коридорам, узким лабиринтам светлых и темных помещений. Испуганные лица монахов, крики немцев сзади. Вдруг он увидел, что профессор Зеленцов куда-то резко свернул. Он огляделся, но времени не было. Грянут громкий хлопок выстрела, он машинально дернулся в сторону и провалился, не найдя опору под ногами. Пролетев кубарем несколько метров, он приземлился на что-то мягкое, пытался оглядеться впотьмах, в это время приоткрылась тканевая занавеска с тхангкой и улыбающееся лицо произнесло:
 

– Hallo, mein junger Freund. Du wirst Abwer nicht verlassen.
 

И с этой же улыбкой, но с осоловевшими глазами, опустился на землю. Над ним стояла фигура Анатолия, одного из энкаведэшников, приставленных к экспедиции. Вытирая платком рукоять нагана, он произнес:
 

– От нашей разведки тоже. Пошли, бегом, давай руку.
 

Он помог Левушке подняться, и они побежали дальше. Остановились передохнуть у входа в одно из помещений монастыря, судя по украшенному резному портику, это был вход в один из храмов.
 

– Как Вы здесь оказались, – отдышавшись, спросил Лев
 

– Некогда сейчас объяснять. На, держи наган. Если что, стреляй, как учили. Побегу за профессором. Жди, – и он исчез за углом портика.
 

Отступив назад, Левушка почувствовал чей-то взгляд за спиной. Оглянувшись, увидел пронзительный и лучезарный взгляд маленького мальчика, на вид которому было лет десять. За ним стояли трое монахов в пурпурных кашаях.
 

– Кто ты? – спросил он у него на лхасском диалекте.
 

– Я лама. Я знаю кто ты. Я говорил с душой Цонкапы и он сказал, что ты придешь. Следуй за мной, – повелительный и серьезный тон его сильно контрастировал с доброй улыбкой на лице. Замешкавшись, Лев решил пойти за ним. «Если что, оправдаюсь» – подумал он.
 

Пройдя торжественный Зал Собраний с огромной скульптурой Цонкапы, великого йогина и основателя монастыря, они поднялись на второй этаж, прошли по нарядным полутемным коридорам и вошли в небольшую комнату, обставленную небольшими скульптурами архатов, служителей Вишну, Брахмы и Шиву. По стенам были расставлены множество книг, висели миниатюры на сюжеты из буддийских сказаний. Почти по центру комнаты стоял большой стул, мальчик вскарабкался на него и с торжественным лицом произнес:
 

– Ты пришел к нам из мятущегося мира. Он на грани исчезновения. Мы должны спасти его. Ты – один из нас. Ты нам поможешь. Возьми это, – он кивнул головой одному из монахов и тот, вытащив маленький горшочек из рукава, подошел к мальчику, поклонился и передал горшочек Льву Борисовичу.
 

– Ты будешь знать, что с ним делать. Не открывай его раньше времени. Открой только тогда, когда получишь знак свыше, – с этими словами он слез со стула, подошел ко Льву и долго посмотрев ему в глаза сказал, – если почувствуешь приближение смерти, выпей часть содержимого и не о чем не жалей. Твой дух и сознание подскажет тебе что делать. А теперь иди. Мои люди проводят тебя.
 

Лев Борисович вышел из пантеона и, озираясь, пошел в сторону, указанной монахами. Горшочек он нес в подаренной монахами большой тканевой сумке, набитой, ко всему прочему, монастырской едой и горшочками со снадобьями и лекарствами. Пестрые красно-белые каменные строения вели его своими коридорами к той лестнице, откуда они с профессором поднялись в храмовый комплекс. Перед лестницей, где из-за угла двухэтажного строения открывалась панорама далеких гор, он столкнулся с тремя альпинистами в серых комбинезонах. Он попытался вытянуть наган из карманов своих широких походных штанов, но крепкие руки схватили его сзади.
 

– Мой юный друг, – обратился к нему неожиданно на русском один из них, – Какая неожиданная встреча! Вам уже не надо никуда спешить, пройдемте с нами. Ваши друзья уже заждались Вас.
 

Пройдя переулку, они вышли к невысокому строению, вошли в него, обойдя с тыльной стороны, прошли по темному коридору. Один из них отворил закрытую на засов деревянную дверь и легко толкнул Левушку внутрь. В полной темноте при свете догорающей свечи, он заметил две тени в углу.
 

– Лев Борисович, это Вы, – одной из них оказался профессор, – проходите к нам, друг мой. Даа… дела. Я даже не знаю, что здесь происходит. Разбой просто какой то, нарушение всех конвенций и соглашений с Германией. Это бандитизм чистой воды!… Ну ладно, садитесь на пол, у нас тут постелено. Кстати, они Вас не били?
 

– Нет профессор.
 

– Ну и славно, а вот Анатолию от них досталось.
 

Анатолий с перевязанной окровавленной тряпкой головой лежал в углу.
 

– Ну ничего, ничего. Мы разберемся. Мы это так не оставим. Это произвол чистой воды! Вот здесь садитесь, вот на край этой дерюжки. Я, когда Вас оставил, столкнулся с монахами. Они мне сказали, что Вы сейчас у Ламы и скоро выйдете. Вы встречались с Ламой?
 

– Да, профессор. Он совсем еще мальчик.
 

– Знаю, знаю, я его видел. Он Вам передавал что-нибудь? Я ведь знал, что они должны были Вам что-то передать, для этого я и привел Вас сюда.
 

– О боже! – вдруг вскрикнул он, неожиданно перейдя на шепот, – Зачем я Вам это говорю, они ведь все это слышат. Они как демоны хитрые, эти немцы. Один из них переводчик, из русских. Очень хорошо говорит по-немецки. Они нас специально здесь вместе держат, чтобы разузнать про нас побольше. Вы знаете, что у нас в экспедиции два физика? Нет? В том то и дело, что именно так. Я об этом узнал уже в Пекине. Они очень испугались, когда я их вывел на чистую воду и просили никому не говорить о моих догадках. Так вот, именно они мне поведали, что мы на самом деле не за раскопками едем, вовсе нет. А знаете, что мы ищем в этих горах? Грааль! Самый настоящий Грааль, как в приключенческих книжках!
 

– Но это же невозможно, профессор, это антинаучная утопия, это даже школьники знают.
 

– Да, мой друг, Вы абсолютно правы. Но, что самое интересное, не одни мы такие идиоты, этот Грааль тоже ищут наши знакомые немцы. И они уверены, что он есть! А немцы, мой друг, так просто искать ничего не будут, вот в чем парадокс! А я их знаю, я с ними в одной экспедиции работал на Кавказе будучи молодым человеком, и уверен, если они задумали что-то раскопать, они это сделают! Но, к делу, – и совсем тихо Игорь Владимирович спросил, – Что они Вам дали? Какой-то сосуд, да?
 

– Да, профессор, – так же тихо ответил Лев Борисович.
 

– Вы знаете, я уверен, что пока нас не расстреляли, надо попробовать его содержимое и как можно быстрее. Доставайте!
 

Лев Борисович судорожно нашел и распаковал горшочек…
 

– Scheiße, wo sind sie? – заорал немец, открывший дверь.
 

На его крик сбежались остальные. Один из них, в просвете двери подошел к рогожке, на которой было рассыпано содержимое сумки Льва Борисовича. Увидев пустой горшочек, он внимательно осмотрел его, поднес на свет и понюхал. Заглянув внутрь, медленно произнес:
 

– Ich glaube, hier ist etwas, – и добавил по-русски, – и, возможно то, что мы ищем.
 

Возвращение экспедиции затянулось. После происшествия с немцами, палатки свернули и в спешном порядке пошли по горному маршруту в сторону Индии, на юго-запад. Пройдя Шигадзе, углубились в горы с задачей перейти через перевалы Непальский хребет. Шли по горам с навьюченными лошадьми по скользким узким тропкам. При спуске с одной вершины, с которой были видны белоснежные отроги главного непальского хребта, случилось несчастье. Лошадь, везущая палатки, оступилась о скользкий камень и, рванув вперед, сбила двух человек. Один из них упал в пропасть вместе с лошадью, а другого пришлось нести на руках до привала. На привале было решено часть оборудования нести на руках, а раненого с переломанными ребрами посадить на освободившуюся лошадь. Это было первое и не последнее несчастие, преследующее экспедицию. По мере движения высоко в горах у многих начинались проблемы с дыханием из-за разреженности воздуха. Не было сил идти, часто устраивались привалы. В связи с ухудшившейся погодой, начались болезни. Еще троих, серьезно заболевших, спасти не удалось. У многих сдавали нервы. Женщин и больных решено было оставить в селении Гамба до весны, дальше их вести было тяжело и не имело смысла.
 

Итак, оставшиеся девять человек двинулись затем на перевал. Справа, в хорошую погоду, в легкой дымке маячил Эверест. Профессор Зеленцов, шедший впереди, мурлыкал гимн Авиаторов, Лев Борисович с чекистом шли немного сзади. Был объявлен перевал и профессор подошел ко Льву Борисовичу.
 

– Давно хотел поговорить с Вами, дорогой Левушка… Как Вы относитесь к схоластике? Ну, конечно, не в том виде, в каком нам ее обрисовывают в наших так сказать… учебных заведениях.
 

– Вы знаете, профессор, – неуверенно произнес Левушка, – в последнее время я к ней стал относиться неплохо и, скорее всего, поменяю к ней отношение.
 

Возникла небольшая пауза.
 

– А что Вы имеете в виду, сказав, что поменяете к ней отношение? – спросил Зеленский.
 

– Я остерегаюсь сейчас делать какие-то научные выводы из нашей истории, но у меня появилось желание разобраться, так сказать, с фактами. Ведь все то, что произошло, не укладывается ни в одну мыслимую теорию, ну я имею в виду материалистическую.
 

– Да, да, Вы здесь совершенно правы. Ну а нематериалистическую? – с хитрецой подмигнул профессор.
 

– Нематериалистическую я бы сформулировал вкратце, пока нас никто не слышит. И основана она была бы на полном или частичном отрицании всех законов физики, диалектики. Это была бы некая конспирологическая теория, даже нет, скорее метафизическая. Вы знаете, профессор, здесь ведь шаманство чистой воды. Я и сам не понимаю, как это у нас все получилось. Анатолий, конечно, обязан будет доложить все своему начальству. Нас ведь арестуют и расстреляют наверняка, дорогой Игорь Владимирович! Что же нам делать?
 

– Не знаю, не знаю, дорогой Лев Борисович. Но все-таки, как Вы думаете, что с нами произошло на самом деле? Ведь это уму непостижимо, я вдруг слился со стеной, понимаете? Я стал другим объектом! Мои так сказать физические свойства как биологического тела вдруг были заменены на совсем другие свойства, нематериального объекта! Это же чистой воды схоластика!
 

– Профессор, я подозреваю, что наши с Вами свойства были изменены на другом, если можно так сказать повышенном уровне взаимодействия элементарных частиц. Понимаете?
 

– Ну-ка, ну-ка, продолжайте, – с нетерпением проговорил профессор.
 

– Дело в том, что мы в лице этого горшочка приобрели нечто, что способно переносить наше сознание в другой, может быть даже параллельный мир. У Эйнштейна есть спекуляции по поводу неэвклидовой геометрии, зависящей от гравитации. Так вот, я думаю, что наше тело на миг потеряло свойство гравитационного тела, и мы попали в волны другой реальности и эти волны повлияли на нашу материальную оболочку, заставив ее принять другие свойства. Мы на какое-то время перестали быть осязаемы материально! Мы стали призраками, понимаете! – глаза Льва Борисовича горели.
 

– Но что, что тогда в этом несчастном горшке! Это же просто вода на вкус и на цвет! – воскликнул Зеленский.
 

И тут из-за камня за ними вдруг появилось серьезное лицо Анатолия. Он вышел из-за камня, деловито отряхнулся и тихо спросил:
 

– Так товарищи, это мы тут о чем шептались? Совсем, понимаешь, от рук отбились? Какие-то теории тут сочиняете? Да, я обязан буду доложить, – неуверенно сказал он. Потом, весело. – Но братцы мои, вы же мне жизнь вроде как спасли, – Тут он взялся за повязанную голову, – Не совсем, правда, частично. Поэтому я тоже частично предлагаю вам вот что. Я, конечно, обязан буду доложить и вас, конечно, потом расстреляют, как и меня. А зачем Родине три трупа, а? Правильно, три трупа ей не нужны. Поэтому я предлагаю пока обо всем помалкивать, поняли? Рот на замке и никому ни гугу! Договор? – и он заговорщицки подмигнул обоим.
 

– Ни гугу! – хором ответили оба.
 

– Ну а то, что вы там об этом все думаете, я оставлю при себе. И я тоже никому ни гугу. Это я вам обещаю товарищи, я, Анатолий Кузнецов!
 

…Долгих три месяца они шли через горные перевалы Непала. Потеряли по разным причинам почти весь состав экспедиции. Часть людей пришлось оставить в горных селениях, кто-то сорвался в пропасть, кого-то унесли болезни. Оставшиеся несколько человек, в том числе Кузнецов, Зеленский и Бауэр добрались до лагеря, где их ждал самолет на родину.
 

Прилетев в Киев, они они втроем стояли навытяжку перед товарищем Корнийцом. В кабинет вошли еще трое сотрудника в штатском. Леонид Романович вышел навстречу и, подойдя к каждому, пожал руку.
 

– Молодцы, товарищи! В целом, с задачей, поставленной партией и правительством, справились. Теперь мы будем изучать привезенные вашей экспедицией материалы. Всем выдадим по ордену Красной Звезды. Да, есть за что! Тут такое с вашими материалами произошло, в академию наук доставили и теперь они в секретной лаборатории изучаются. Так что, товарищи, спасибо вам всем, молодцы! Отметим все это широко, по-советски, ну а потом за работу, за работу! Некогда нам отдыхать. Ну а сейчас я вам представлю наших специалистов, – с этими словами он повернулся к троим в штатском, – Это ваши коллеги, ученые. Двое из них – физики, другой – специалист по оккультным наукам. Ну, в общем, не пугайтесь, товарищи, не пугайтесь. Это простой советский человек, но по профессии – медиум. Я вам дам еще возможность пообщаться, вы расскажете им подробно, что с вами произошло и так далее. Главное, чтобы на выходе у нас получилось то же самое, что и вашем горшочке. Будем готовить раствор для производства в промышленных масштабах. Вот у меня и все. Задача у вас есть. Прошу приступить к работе. Сроки у вас – до середины лета этого года.
 

Этот разговор случился за день до войны, двадцать первого июня, тысяча девятьсот сорок первого года, за день перед тем, как на Киев обрушились первые бомбы войны, которая навсегда поменяла их планы.

Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником — от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно со словами:

— Я только на одну минуту…

Она была бледна прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины, голос у нее срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потрясало меня жалостью и восторгом.

— Мне кажется, — говорила она, — что он что-то подозревает, что он даже знает что-то, — может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу… Я думаю, что он на все способен при его жестоком, самолюбивом характере. Раз он мне прямо сказал: «Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!» Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!

План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, — молодой, одинокий, — на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у холодных серых волн… И она бледнела, когда я говорил: «А теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического моря…» В осуществление нашего плана мы не верили до последней минуты — слишком великим счастьем казалось нам это.

В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И был темный, отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в воротник пальто.

В маленьком купе первого класса, которое я заказал заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной толпы, взад и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряженнее — их все не было. Ударил второй звонок — я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана, рядом был вагон второго класса — я мысленно видел, как он хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, — хорошо ли устроил ее носильщик, — и снял перчатку, снял картуз, целуясь с ней, крестя ее… Третий звонок оглушил меня, тронувшийся поезд поверг в оцепенение… Поезд расходился, мотаясь, качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах… Кондуктору, который проводил ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой сунул десятирублевую бумажку…

Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.

— Я совсем не могла обедать, — сказала она. — Я думала, что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, — сказала она в первый раз говоря мне «ты». — Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Геленджике… Но бог с ним, лучше смерть, чем эти муки…

Утром, когда я вышел в коридор, в нем было солнечно, душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги, арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в палисадниках… Дальше пошел безграничный простор нагих равнин с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на горизонте…

Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке, написала, что еще не знает, где останется.

Потом мы спустились вдоль берега к югу.

Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы…

Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор… Назад я проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верховых лошадей и осликов, — по утрам съезжалось туда на базар множество разноплеменных горцев, — плавно ходили черкешенки в черных длинных до земли одеждах, в красных чувяках, с закутанными во что-то черное головами, с быстрыми птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной запутанности.

Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака — все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, веселые полосы света.

Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.

На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели — и опять Москва!

Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой, заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто все одной и той же бесконечной песни.

Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна!

Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки… Раз к нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, — они всегда сбегаются в такие ночи к жилью, — мы открыли окно и смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и тявкали, просились к нам… Она радостно плакала, глядя на них.

Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.


Adblock
detector